— Милочка, — бормотнул еще он.
И к чему трепыхаться и пищать славной пичуге, ведь на нежном лице останутся синяки от пальцев, если она по-прежнему будет дергаться, а никто не узнает, да еще кожа пахнет молоком, совсем ребячий запах, и груди беленькие, как молоко, жаль причинять лишнюю боль, лучше уж распахнуть ворота крепости, в которые грозно бьется таран и входит властитель, не знающий поражений.
Так началось мучительство, прикинувшееся любовью.
Живая и говорливая, Леля теперь все больше молчала, белела, когда возлюбленный враг входил в аудиторию. Он же был навязчиво нежен, подстерегал ее в холле после лекций, охотно шутил: „а вот я отцу Михаилу-то исповедаюсь", и в самом деле названивал вечерами в Академ, просил позвать к телефону то Мишу — с ним болтал о .студенческих делах, то Лелю — ее спрашивал: „Ты меня любишь? Ты нынче не с Мишкой спишь?.."
Весь семестр — бегство от мучителя по лестницам, дальняя аудитория, 224, где дверь заклинивается ножкой стула и кричи — не кричи. Сновиденческий замедленный ужас бессилия, бесчестья. Оцепенелость, зачарованность птички перед змеей.
И много чего говорил он бедному сердцу, и она жила по-прежнему в мишином доме, и вот в урочный день не пошли месячные, и еще не пошли; „это уж твои проблемы", — отозвался Стас по-американски, все становится проще с голливудскими клише, особливо если произносить их с иронической интонацией.
Самая простая, обыкновенная история. Потолки крашены белой масляной краской, свет отражен и слепит глаза, прозябшее в тебе семя рвут, тянут в пустоту. И после маленькой медицинской операции разросшаяся пустота поселяется внутри, и нерожденное дитя, нежеланный эльф бежит к тебе — и удаляется, он рядом — и нет его, но он вернется следующей ночью, чтобы опять ускользнуть.
А два года тому назад Леля сменила свою фамилию на польскую из сплошных шипящих. Давно минула неврологичка, барбитуратовые сумерки. Уже год сравнялся сыну, горластому бутузу с завидным аппетитом.
Обзавелась своей квартирой — обменяла доставшуюся в наследство от отца. Восстановилась в универе. И даже Миша по-прежнему остался ее другом.
Пани Пшержаевска. Экая благодать.
Подруги по кухням вздыхали: „бывает", подруги, разгорячась, вскрикивали: „ну просто дрянь он у тебя, просто нехороший малый". Не просто. Тут было больше, ознобной кожей чуяла, лопатками.
Он похаживал к ней — тогда, к вялой, затранквилизированной до полного бесчувствия. Кем он себя воображал: конторщиком при черном обелиске или неудачником, вздыхающем о том, как ночь нежна? Ей всегда цитаты пели цикадами, но Станислав отличался завидным хладнокровием, мыслью трезвой — и неисповедимой. Но вот, прячась от людей в белых халатах, утаскивал Лелю в больничный парк и пригибал к древесным корням отловленную дриаду.
Не из-за нежданного же и горького — хоть и не видела отца с пятилетнего возраста — наследства Стас на Леле женился! Да и малыш, избавитель от полунощных наваждений, еще в проекте не значился. Успокоительно было думать, что все-таки любит он ее, и можно даже сглотнуть это самое „по-своему".
„Любовь по Фрейду, жизнь по Кортасару", — так начинал домодельный и далее насквозь „бродский" стих один из филфаковских поэтов.
Вот только страхи. Вот только оцепенение перед мужем, равное немоте обожания.
Однажды на рынке, на пестрой толкучке, среди горжетки из крашеных крысиных шкурок, поддельного парижского „парфюма" и бисерных кошельков Леля выцепила взглядом золоченые свившиеся кольца. Оказалось: колье, серьги и браслетик, стилизованные под змеек, янтарноглазых, с напылением драгметалла на сложные сцепы чешуек. Соблазн.
Дома украсилась и встретила мужа. Сережки приплясывали, браслет сиял, к колье тянулся ручонкой сынок - змеиная мадонна. И муж как-то странно засуетился взором, горько- сморщился: „эт-та што?" — шипом, небрежно.
— Посмотри лучше! Символ... чего? плодородия, мудрости... и еще? — надвинулась грудью, мерцающим кругом.
— Так что-то, — и уже шел в свою комнату, непривычно тих, а Леля пыталась припомнить лекции по философии религии: змея, закусившая собственный хвост (студенты острили: „змея, закусывающая собственным хвостом"), пространство, замкнутое на себя, и еще что-то, смутно тревожащее, забытое. Собственно, вот грубая ошибка: „символ чего-то" — так сведущие люди не говорят, символ есть символ, а истолкования — всего лишь истолкования, но ее участь — оставаться в стаде профанов, у нее вон бэбик утомился теребить колье и требует куриной ножки, зовомой в честь американского президента: „изБУШка-избушка... На курьих ножках..."