Ночью, уже истерзанная мужним ненасытством, вспомнила вдруг давнюю экскурсию, громадное и академически вылизанное полотно „Медный змий", Бруни, ага... Моисей и Аарон, заклясть змея, спастись от него можно, сделав его изображение, и тут же припомнилось проклятие ветхозаветное змию: „и будешь ты пресмыкаться по земле, и пищей твоей будет прах" — и еще повеление сокрушить главу гадины. Вставать за Библией, сверять канонический текст с мысленным не хотелось.
Новые украшения пропали через неделю. Всю неделю Стас был вяловат и безобиден, а тут взъелся, утренний скандал, обеденный (обыденный) скандал, и из-за чего? „У вас молоко убежало". Леля исходила слезами, от безобразных оплеух багровело лицо, и страшнее всего была необходимость как ни в чем не бывало садиться за стол и обедать.
Нелепее версии не придумать: малыш-де заиграл. Уронил, закатил за шкафы (диван, ванну) и колье, и сережки, и браслет. Годовалая кроха! Смех. Уползли змейки.
Настоящее несчастье только брезжило впереди. И воспоследовавший за ним крах, гибель всему или конечное освобождение, это как посмотреть, да вот посмотреть-то стало некому.
В университет прибыли американские студенты. И с ними Мэри, разумеется, богачка, хотя по джинсам и лохмам этого не угадать. Разумеется, стрекозиные мощи.
Страшноватой была декадентская худоба заокеанской гостьи, и чрезмерная озвученность каждого движения — поток звонкой болтовни изливался непрерывно и безмятежно, и поминутно повторялось: „извините за ошибки в акценте"... Как не извинить! Сантиментальная горячка. И вот Стас стал мелькать повсюду, где были эти очки и ключицы. И замолола филфаковская мельница.
Отшучивался, делал жене глаза большие — синие. Всегда был мастером уклоняться. И Леля уже ничего не понимала. Телефон снова стал мучителем —- топил в волнах чужеземных интонаций с неверными ударениями, извините ошибки в акценте. Малыша на время взяла погостить, понянчить бабушка, дома было смутно. Пожалуй, так худо не было никогда. Этой ночью, одна, Леля криком кричала: „Господи! Помоги!" — не в силах ничего иного прибавить из-за немыслимого камня на груди.
Пан Пшержаевский изводил ее и раньше, во все время беременности, — измены, ложь. Но тут-то, с этой-то! Дичь, гиль, бред.
— Я от тебя ухожу, — сказал, явившись утром и утомясь от ее упреков и проклятий. — Мэри делает мне приглашение в Штаты, а там поглядим. Ты же умная женщина, лапочка. Устроюсь — буду присылать вам денежку.
Говорил приятно и разумно, и чуть играя, и все представлялось гораздо проще и даже смехотворно. Вот бы посмеяться. Но Леля вовсе не хотела быть умной женщиной, и все спрашивала, любит ли он американку. Поглядел с сожалением:
— Ну, мать, ты даешь... — и глаза увел.
— А меня ты не любишь?
— Лапочка, я себя люблю.
— А сына, сына?
— Прекратить спекуляции!
Обозлился. И тут же: „плакать не надо", и сильные ладони обняли жену, успокаивая. Зевок, еще, надо поспать и тебе и мне, портьеры на окна, занавес нашему театрику, баиньки. Юношу, горько рыдая, ревнивая дева бранила.
И, уже засыпая, весь свернувшись вокруг нее, забормотал:
— Ну ты и сука, кошечка моя. А отчего тебя всегда хочется?..
И шли недели. „Завтра уйду, Сегодня еще побуду". Позолота сыпалась, а свиная кожа оставалась: муж откровенно тешился ее терзаниями. „Мучить приятно"...
Леля, ослепленная бедой и безнадежной, ненужной нежностью, вдруг прозрела: она пригрела на груди змею. Самую подколодную. Это все объясняло, и ни к чему примерять железный венец мигрени, виноватить себя и пытаться осмыслить случившееся.
Стас лежал на диване в позе врубелевского демона. Руки заломлены над головой, в глазах — тоска.
— Скучно с тобой, птичка. Уж очень ты предсказуема.
— Да-да, — соглашалась, не слушая, жена. Стеснение вспоминающего сердца и новая решимость.
— А ты ведь стареешь, детка. Что от тебя останется лет через пяток? Ну, поди-ка ко мне, поди.
Засыпал затем сладко и тихо, а она стерегла его дыхание. Стерегла и считала, сколько раз он сбрасывал кожу, вспоминала, как умел прельщать и жалить. История была крайне проста, но ведь всегда нужно раздавить гадюку.
И вот, пока он крепко спал („шкрепко шпал“), Леля на цыпочках подошла к кладовке и извлекла молоточек с рифленой насадкой для отбивных. Не тронь змею спящую — а она и не собиралась трогать, она ударила, целясь в голову; подушка расцветилась алым, а лоб мужа украсился геометрически правильным, вафельным узором. Убила? Глаза мужа открылись.
— Что это ты делаешь, Леля, ты что это делаешь? — и он начал садиться, очень медленно, как во сне.