Непьющий Олег был со мной солидарен и, в отличие от меня, на этот раз только пригубил.
— Приятное вино, Серафим, — сообщил он. — И совсем не похоже на шампанское.
— А мне без разницы, — отозвался Сима. Ритуально занюхал водку рукавом, сунул в рот полную ложку аджики и прослезился, глотая. — Сухач и сухач, — объяснил он. — Только шампанское из винограда, а этот из падалок. И без газа. А что — не нравится?
— Почему, я же сказал: приятное! — Олег еще раз пригубил и, откинувшись на перегородку, изобразил, что рассматривает непрозрачную крышечку на свет. — Это первосортнейший сидр, вот что это такое! Наместнику такие вина доставляли из Франции. Представляете? По Средиземному и Черному морям, через донские и волжские степи, по Тургайской ложбине. Наместник обожал сухие вина из метрополии — в них мы его и утопили. Пришлось смешать различные сорта, чтобы хватило.
— Это в Англии было, — перебил Сима. — Я и то знаю. Только там не смешивали.
— Да, герцога Кларенса, брата и соперника Ричарда Третьего, утопили в бочке мальвазии. Я прочел об этом в трофейном томике Шекспира. И предложил такую же смерть для наместника — в любимом вине. И вот что интересно: Шекспира я читал на французском! Никогда не знал этого языка, а теперь знаю. Если это, конечно, французский.
— Бывает, — кивнул Сима. — Особенно с перепоя. У нас в партии один такой был: с вечера нагрузится и вроде заснет, а среди ночи вылупит зенки и лопочет не понять на каком языке. Только у него это сразу проходило. Проспится и опять ничего, кроме русского матерного, не помнит. А сидру ты мог хватануть еще до того, как дурдом начался, вот и запомнил вкус. Что, не так? Пузырь-то початый был!
— Может быть, и так, — согласился Олег и медленно допил вино. — Правда, хватанул я не до, а после и никогда ранее самодельных вин не пивал. В этой жизни. Но вот мой французский мы могли бы проверить, если кто-нибудь знает этот язык. Фома Петрович, вы знаете французский?
— Откуда? — Я усмехнулся и покачал головой (уже слегка шумевшей). — Английский компьютерный: полсотни слов. Да плюс обрывки немецкого — те, что после школы не выветрились.
— А вы, Танечка? Изучали в гимназии?
— Только-только начала в октябре шестнадцатого. А в январе учителя арестовали: не то за прокламации, не то за порнографию, так мы и не узнали, за что. Латынь и древнегреческий учила. Псалтирь на старославянском могу читать, но только Псалтирь и только читать. А французский. Так, несколько расхожих фраз.
— Ну, хотя бы расхожие...
— Вам, Танечка, повезло, — перебил я. — Даже исключительно повезло — я имею в виду гимназию. Меня в моей новой жизни (или, напротив, старой?) только и научили, что землю пахать, да секирой махать, да свово князя пуще татар бояться. Раз, правда, вез я Князеву грамоту в самый Великий Новгород, а из Велика Новгорода ответ доставлял. Ну, по пути сколупнул печатку, оглядел ту грамоту изнутри и снаружи и, обратно свернув, заслюнил, как мог. Четыре буквы запомнил. Они в грамоте были самые набольшие, аки князья в подлом народе — красивые, изгибистые, в завитушечках, красной охрой писаные. А что они значат — как там не разумел, так и тут не знаю. Нам в техническом вузе старославянский не преподавали.
— Нескладно врешь, Петрович! — объявил Сима. — Как же ты их мочил, татар, если боялся?
— От страха, — ответил я. — Убивают всегда от страха.
— А князя пуще татар боялся? Надо было его замочить!
— Бывает страх, не отличимый от любви.
— Знакомая песня, — хмыкнул Сима. — Только про Сталина не агитируй — надоело. Такие, как ты, чуть хватанут и сразу про Сталина. Или лапшой...
— Перестаньте, Сима, — попросила Танечка. — Лучше налейте мне еще.
— Вот это дело! — Сима откупорил вторую бутыль.
— А ты сталинист, Серафим? — спросил Олег. — Вот уж никак не подумал бы.
— Я Сима Святый! Других названий у меня нет. Сдвинули?
Мы сдвинули.
— А убивают не только от страха, — сказал Олег и опять улыбнулся мне жесткой, неприятной улыбкой. — Теперь вот страшно сказать, но французов я убивал с наслаждением. Всех, без разбора: и бонопартистов, и сочувствующим нам, и даже прямых перебежчиков. Ни одного „шерамижника“ в моем отряде не было. Они все были чужие и лишние на Руси и, к счастью, напали первыми. — Он поежился. — Если и доводилось кого бояться, так это своих же, русских. Коллаборационистов. Но их мы не убивали — вешали за ноги и пороли. Страшный опыт.
— Опыт? — переспросил я.
— Именно опыт — жизненный опыт. Я не могу воспринимать его отстраненно. Я знаю, что Бонапарт не прошел дальше Москвы, что никакие мавры никогда не жгли Березино... И тем не менее, все это было. Со мной. За каких-нибудь полчаса я прожил новую жизнь.