Я покивал, потому что чувствовал то же самое.
— А вернувшись, — продолжал Олег, — я понял, что узнал о себе массу неприятных вещей. Например, что могу убивать с наслаждением. Лучше бы я делал это от страха, как вы.
— Тоже, знаете ли, мало приятного...
— Здесь. А „там?“
— „Там‘‘ я об этом не задумывался. Убивал, и все.
— А здесь задумывались? Раньше?
— Специально — нет. Повода не было.
— Так, может быть, это и есть цель?
— Чья? — усмехнулся я. — И неужто вы всерьез полагаете, что все в этом поезде задумались о причинах убийств?
— Чем мы лучше других? — снова грустно сказала Танечка, не то поддержав, не то, наоборот, возразив.
— Тихо! — рявкнул вдруг Сима, который все это время был непривычно молчалив, и поднял руку.
Оказывается, он прислушивался к стукам, доносящимся снизу: солдатики все еще не угомонились.
— Да и Бог с ними, — сказал я. — Все равно мы ничего...
— Сохни, Петрович!
Я пожал плечами и тоже прислушался. Ну стучат и стучат. Ритмично. „Там, там. Та-та-та. Там". Пауза. И снова.
— Это за мной! — Сима ринулся к двери. — Щас!
Дверь захлопнулась, и он с грохотом поскакал в сторону туалета.
— Вот человек! — сказал я с нарочитым восхищением. — Все, как с гуся вода!
— Сомневаюсь, — Олег покачал головой. — Не так уж он и толстокож, как хочет казаться. Просто умеет прятать переживания.
— И ничего он не прячет! — возразила Танечка. — Разве не видите: у него на языке раньше, чем на уме.
— По-моему, это и называется хамство: когда говорят, не думая, — заметил я.
— A по-моему хамство, — сердито сказала Танечка, — это когда в глаза только думают, а потом за глаза говорят. Извините, Фома Петрович. Кажется, я выпила лишнего и стала хамкой.
— Ну что вы, Танечка, — пробормотал я. — Наоборот...
— То есть раньше была? — уточнил Олег.
Есть люди, на которых невозможно обижаться — например, красивые молодые женщины, которые, к тому же, только что заговорили вам рану. И мы захохотали. Втроем. С большим облегчением, хотя и немножко нервно, потому что сознавали, насколько дико должен звучать этот наш смех для других пассажиров за тонкими перегородками купе — напуганных, как и мы, и, как мы, прячущих страх от самих себя.
— А интересно бы знать, — сказал Олег, отсмеявшись, — что все-таки возникло на уме у нашего Серафима? На языке-то ничего не было!
— Он сказал: „это за мной", — напомнила Танечка.
— И в прошлый раз он тоже в туалете прятался, — добавил я. — Если, конечно, прятался.
— Вот именно: „если", — заметил Олег.
— А давайте у него спросим, когда вернется! — предложила Танечка. — Мне, например, совсем не хочется думать: а что они здесь говорят обо мне, когда я ухожу?
— Сима говорил, что вы хорошая, — вспомнил я. — Он так и сказал: „она хорошая баба".
— А вы обо мне что говорили?
— Ничего не говорил, только думал. То же самое, но другими словами. — А вы обо мне? — расхрабрился я. И немедленно получил отпор:
— А я думала, что вы завидуете Симе: он меня откровенно глазами ел, а вы — украдкой!
— А я, Танечка, — внушительно сказал Олег, — думаю о коварности Серафимова сидра! О том, что после второго стакана знахарь-косметолог начал незаметно выпадать в осадок, и осталась гимназистка, которая кокетничает. Не смущайте Петровича! — последнюю фразу он произнес нарочитым Симиным басом.
Короче говоря, нам было очень весело — до тех пор, пока опять не раздался стук. Точно такой же, но гораздо более настойчивый:
„Так, так! Та-та-та! Так!“
И не по днищу вагона, а в стекло.
Глава 4
Вне всякого сомнения, это был офицер. В нем все было очень кадровое и командное: и лицо, и форма (знаков различия не было видно под плащ-накидкой), и жесты. И голос, как потом выяснилось, тоже. Беззвучно пошевелив губами, он командным жестом показал нам, что следует опустить стекло, и терпеливо ждал, пока мы не выполним требование.
Я хотел сказать, что не надо, и Танечка сказала то же самое, но Олег успокоил ее, объяснив, что через стекло разговаривать трудно, и стал возиться с зажимами. Я понял, что он был прав — это солдатики поотдавали свои автоматы сменщикам, а офицер наверняка был при личном оружии. И лучше поговорить, как нам было предложено, чем молча нарываться на неприятности, от которых стекло не спасет.
Окно опустилось только до половины, а дальше застряло — впрочем, для разговора вполне достаточно. Накидка, которая сквозь пыльное снаружи стекло казалась защитной, была на самом деле ярко-зеленого цвета с неправильными желтыми пятнами (поверх опущенного окна нам был виден ее складчатый ворот). На голове у офицера был такой же пятнистый берет без кокарды. Лицо у него было изможденное, строгое и без возраста.