Посмотрев на Танечку, я стал говорить какую-то необязательную чепуху о чесноке, а Сима стал азартно мне возражать. Танечка посидела, кутаясь в шаль, послушала наши с Симой алкогольно-чесночные препирания, воскликнула: „Ой, а термос!" — взяла термос и тоже ушла. Сима тотчас умолк.
Я откинулся на стенку купе и закрыл глаза. Спать не хотелось. Разговаривать о спирте с бараниной под чесночно-насморочным соусом — еще меньше. Хотелось домой и, может быть, водки. Где-то был стаканчик для бриться... Нет, водки мне тоже не хотелось. Только домой.
— А ведь мы не в России, старик, — услышал я слева Симин голос (как раз когда Танечкины шаги затихли). — А если в России, то хрен знает в какой.
Я, не открывая глаз, кивнул.
— Танюха тоже знает? — спросил он, помолчав.
— Догадывается, — сказал я. — Слепому ясно.
— Гончие псы... — выговорил Сима, как выругался. — Бредятина! — Встал и побулькал водкой, наливая. — Будешь?
Я отрицательно качнул головой.
— И я не хочу... Ладно, пускай стоит.
Он стукнул бутылкой и стаканчиком о столик и сел напротив.
Мы помолчали.
— Скоро идти стучать, — сказал я, не открывая глаз. — Меньше часа осталось.
— Не к спеху, — возразил Сима. — Обещали до нового развода на стреме лежать. А разводы через восемь часов.
— Странно.
— Чего странного? Армия. Поставили — стой. Хоть сутки.
— Я не о том. Странно: как они будут их наполнять?
— А-а... Хрен его знает — какие-то эфирные шланги. Мне через очко показали, но я так и не врубился. Армия!
— Спирт вы им тоже через очко проталкивали?
— Зачем? Пузырь я лычкастому в переходнике подал — поднял пластину и сунул. Знал бы, с кем связываюсь... А, ладно, чего ему стоять?
Он, видимо, выпил, потому что шумно втянул воздух и закашлялся, а потом с грохотом вскочил, стукнул дверью и харкнул в коридор. Я поморщился. Машинально.
— 3-зараза, — просипел он сдавленным голосом, захлопнул дверь и шумно уселся рядом. — Не пошла.
— Бывает, — сказал я сочувственно.
И открыл глаза.
Почему-то я был уверен, что увижу перед собой, чуть правее, догорающую Березань-крепостцу, а левее, отодвинув рукой пихтовую лапу — нашу вконец уже истоптанную ниву, по которой с гиком носятся кругами татары на своих быстроногих лошадках, волоча за собой привязанных за ноги, искалеченных, да вот, на беду свою, не отдавших Богу души дружинников, — а другие татары гонят куда-то, потыкивая пиками в спину, избитых зареванных девок — в разодранных сарафанах, а то и в чем мать родила... Наверное, это были отголоски еще не дожитой жизни „там“. Еще предстояло мытариться Фоме-Секирнику, жить украдкой, прячась в чужом краю, так и ставшем своим.
Ничего этого я не увидел. Справа горели ночники, а слева сидел, пригорюнясь, Сима. Не Серафим-Язычник (с бородой, в кольчуге и при кладенце в ножнах, изнутри выправляющий большим пальцем гнутый шелом), а Сима Святый. Сидел, уперев локти в колени, и разглядывал пустой пластмассовый стаканчик.
Ну, и слава Богу.
Вскоре вернулись Олег с Танечкой, принесли полный термос кипятка и четыре стакана не очень крепкого чая — видимо, еще не успел завариться. Чай оказался сладким.
Когда все расселись и разобрали свои стаканы, Олег извлек из нагрудного кармана сложенную вчетверо бумажку, расправил ее и положил на столик.
— Полюбопытствуйте, — предложил он нам, усмехаясь.
Мы с Симой полюбопытствовали. Это оказался какой-то невероятный список, своим содержанием напомнивший мне легендарный ассортимент райкомовских (а теперь, наверное, депутатских) буфетов. Оказывается, в нашем вагоне уже возник и действует Продовольственный Комитет — и нашему купе поручено передать этот список военным властям, предварительно дополнив его в других вагонах. Кроме того, Комитет реквизировал в пользу пассажиров запасы печенья и сахара из купе проводников, теперь их оценивают и делят. А заварку, после долгих споров, решено было оставить для общего пользования.
Я подумал, что знаю, кто именно возглавляет Продовольственный Комитет...
Я подумал, а Сима сказал:
— Жмотиха составляла? — спросил он.
— Очень деловая дама из пятого купе, — ответил Олег.
— Она, — кивнул Сима. — Во, дура! А что такое „галантин"? Шампунь, что ли?