Они что-то знали. А я нет. Как всегда.
— Перитонит, — покивал доктор, — он и во сне перитонит. И уж коль скоро вы оказались в районе боевых действий, вам надлежало немедленно проснуться. И потребовать медицинской помощи, а не сидеть взаперти, не заниматься самолечением. Ведь вы же, господа штатские, не только своим здоровьем рисковали! Сам генерал дивизии Грабужинский чуть себе пулю в лоб не пустил, когда Хлява бежал из-под ареста и доложил о том, что здесь происходит! Да-с...
Доктор заметно разволновался, но чувствовалось, что это волнение доставляет ему приятность: выполнив долг, поучить.
— Извините, господин воензнахарь, — сухо сказал Олег. Он смотрел не на доктора, а поверх его головы в окно. — А откуда нам было знать? Мы даже из вагона не могли выйти: ни проводников, ни ключей...
— Ни локомотива, — подхватил доктор. — Ни каких бы то ни было опознавательных знаков на вагонах. А все вагоны — ярко-зеленого, армейского цвета. И прибыли без объявления за несколько часов до начала баталии. Плюс ко всему — почти полное отсутствие ожидаемой штатской реакции на психопробу. И что оставалось думать нашим славным штабистам? Разумеется, все эти подозрительные вагоны были немедленно заминированы, как весьма вероятный источник диверсии со стороны супостата. А внезапное алкогольное отравление почти полувзвода воев, производивших минирование, лишь усугубило панику. Если бы не Хлява, который во всей этой неразберихе сумел сохранить ясную голову. Впрочем, сержантский состав гораздо чаще сохраняет ясные головы, чем наше бдительное приказ-офицерство.
— Да ладно, папаша, — примирительно сказал Сима. — Понято и усвоено. Нам бы еще пожрать чего посущественней. Махнемся: банку икры на котелок каши, а? Или пузырь спирта — на три... Не, на три мало — на восемь!
— Я узнаю, — буркнул доктор, охотно умиротворяясь. — Вас, кажется, должны поставить на довольствие по офицерским нормам — или, как минимум, разбить палатки-ресторации. Всенепременно выясню этот вопрос, но сначала закончу обход. Желаю здравствовать, господа.
— И вам того же, — сухо сказал Олег, прижимаясь к полкам, чтобы освободить проход.
— Я тебя тоже люблю, папаша, — сказал Сима.
А Танечка промолчала, сидя у себя в углу и теребя свободолюбивую пуговку.
Доктор вздохнул и взялся за ручку двери.
Я тоже молчал, осторожно всматриваясь в лица попутчиков и пытаясь понять: что же здесь происходило, когда я... спал? Нечто большее, чем просто разногласия и выяснение отношений, происходило здесь.
Доктор подергал ручку. Потом потолкал дверь. Потом спохватился, о чем-то вспомнив, и повернулся, обратив лицо-яйцо красным крестиком к Танечке.
— А вы, сударыня, — нравоучительно Сказал он ей, — все же подумайте о моем предложении. К вашим способностям да наш арсенал... а опыт — дело наживное!
— Я вам уже говорила: это бессмысленно, — Танечка дернула плечиком и отвернулась.
— Зря. Я вам еще не все выгоды перечислил. В Междуармейском Знахарском корпусе вы будете вольны сохранить за собой штатскую гарантию безопасности — а жалованье между тем...
— А вот это уже не только бессмысленно, но и бесчестно! Простите, господин воензнахарь, но это не для меня.
— Жаль, — сказал господин воензнахарь. — Ей-Богу, жаль. Ни одна штатская клиника не даст вам такую богатую практику. Во всех смыслах этого слова богатую.
— И слава Богу, — отрезала Танечка. — И не надо. Я хочу лечить. Людей! А не ремонтировать боевые машины. Одни лечат, другие калечат. На стол, в окоп, на стол, в окоп, на стол, в могилу. Я-не-хо-чу!
— Тогда я не понимаю, зачем вы сюда приехали, — вздохнул доктор и, отвернувшись, опять принялся терзать ручку.
— Не туда дергаешь, папаша, — подсказал Сима. — Вбок!
Доктор дернул, куда надо, и дверь откатилась.
— И правда... — проворчал он. — Где вы их откопали? Пульманы с эфирным локомотивом — черт знает что!
Он вышел из купе и отнюдь не по-строевому зашаркал направо по коридору, на ходу бормоча себе под нос уже известную нам присказку о том, что „шпаки есть шпаки".
Олег задвинул дверь и сел рядом с Танечкой, а Сима уселся у меня в ногах.
— Зря ты с ним так, Танюха, — проговорил Сима. — Нормальный дед. Ну, с закидонами, ну и что? У всех закидоны.
Танечка не ответила.
— Помолчи, Серафим, — попросил Олег, взглянув на нее.
— Сохни, молодой! Танюха сама на себя дуется — что деда обидела. Он не обиделся, Танюха, он просто старый, вот и пыхтит. В этих яйцах знаешь как дышать трудно?
— Ну и не носил бы, — сказал Олег.
— Гордый, — объяснил Сима. — Устав блюдет. Я же говорю: с закидонами.