Здесь дуло еще сильнее, потому что насквозь: дверь слева была высажена, а справа — распахнута. Зато здесь почти не качало. „Пассат", — подумал я, жмурясь и подставляя под ветер лицо.
— Чего? — спросили меня.
— Пассат, — повторил я, усмехаясь. Я ждал, что меня поймут неправильно.
— Тут не положено, — сказали мне, оправдав ожидания.
— Это ветер такой, — хихикнул я. — В Австралию. Пассаты и муссоны.
— А-а, — сказали мне.
— А вы что подумали? — спросил я.
— Известно, что. Все тамбуры запассачены — вот, проветриваю. Куришь?
— Давайте, — согласился я.
— Я думал — ты угостишь. У меня махорка, да и той чуть.
Мы помолчали.
— Вообще-то, я не курю, — сообщил я. — Изредка, за компанию.
Стало неловко. И холодно. Я поежился и открыл глаза.
Мой собеседник сидел на верхней ступеньке в правом проеме (спиной ко мне и к ветру), подложив под себя газету. На голове у него была синяя фуражка, на плечах такой же китель, а в руках еще одна газетка, которую он читал. Какая-то местная малоформатная „правда" (я увидел слово „ПРАВДА" и удивился, что еще существуют, оказывается, газеты с такими названиями).
— Пойду, пожалуй, — сказал я ему в спину.
— Иди, проспись, — согласился он. — Чем вам еще заняться? „Мы ехали, мы пили", — пассажирская песня. Русь, мать вашу. В десятом наблевали, тут напассачили, проветривай после вас.
— А вы, случайно, не проводник? — догадался я.
— Был. На пенсии. Но ключ сохранил! — Он явно гордился тем, что сохранил ключ. Наверное, это было непросто.
— Очень предусмотрительно, — похвалил я.
Экс-проводник с ключом, видимо, дочитал газетку, потому что сложил ее вчетверо и повернулся ко мне. У него было лицо философа: с неосуждающим взглядом.
— Дверь ты высадил? — спросил он.
— Н-нет... — Растерялся я.— А...
— Вижу: где уж тебе. Ну, иди, спи, а потом — по новой.
— Погодите, — заторопился. — Что-то я у вас хотел спросить. Ах, да! Хоть вы и на пенсии, но, может быть, все-таки, в курсе...
— Курс у корабля. У нас маршрут: „Казань—Красноярск".
— Вот-вот, я об этом. Вы не знаете, когда мы приедем?
— Расписание на стенке напротив пятого купе. Грамотный?
— Да, но ведь мы стоим — уже больше суток!
— Значит, прибываем с опозданием на сутки и более. А не нравится — летай самолетом, будешь в порту на газетке спать. Тут хоть постели даем. Получил постель?
— Получил. Но я вас не об этом....
— Вот иди и спи.
Сколько-то секунд я смотрел в мелкие светлые лужицы его глаз. Там, на дне, было то, что часто называют мудростью.
Зря я с ним связался, — подумал я. Ни черта он не знает. И никто здесь ни черта не знает. Ехали, ехали и приехали — с прибытием вас, господа штатские! А товарищи, которым не нравится, пусть делают вид, что едем дальше.
— Чего ждешь? — спросил экс-проводник. — Ключа? Не дам...
Мне захотелось плакать! Но я не стал. Я пожелал экс-проводнику счастливого пути и ушел. Пускай думает что хочет и верит в свое расписание. А я ни во что не могу верить и ни о чем не хочу думать.
„Мара... — подумалось мне. — И Тимка... Господи!"
Туалет был свободен. Я заперся в нем.
Надо же! Человек убежден в незыблемости железнодорожных маршрутов, и ему хорошо. Он мудр. Убежденность — критерий истины. А мне вот, дураку, плохо.
„Мара...“ — снова подумалось мне.
Господи! Ну почему я? Почему со мной? За что, Господи?
Глава 6
Почему-то всегда получается так: все про все знают, а я в стороне. Как на другой планете, ей-Богу!
Оказывается, нас поставили на довольствие. По офицерским нормам. Это было первое, что сообщил мне Сима, выломав дверь туалета. Я там спал. Стоя, уперев локти в раковину, а лицо в ладони. Газета, которую я прижимал к лицу, была мокрой, хотя воды в умывальнике не было. Желая скрыть от Симы позорный факт, я спрятал газету в левый карман пиджака (правый слипся от крови и высох), после чего позволил выволочь себя на воздух.
Вдоль вагонов были накрыты столы под ярко-зелеными тентами. Яйцеголовые пятнистые солдатики в белых передниках разносили пищу. Большими черпаками из больших двуручных котлов наваливали в тарелки кашу, расставляли миски с салатом и мисочки с маслом, дымящиеся жаровни, пузатые широконосые чайники, кружки, солонки, перечницы и привлекательные графинчики, наполненные чем-то прозрачным, янтарно-солнечным.
За столами было тесно, и я подумал, что придется ждать, но Сима сказал: