Соредакторами газеты были Генерал Дивизии Грабужинский, Маршал Н’Ганг и комендант суперплаца Бербир бригадир Тягай, а военным цензором — приказ-поручик Еневич.
Газета отпечатана в „стационарной типографии суперплаца Бербир" на хорошей офсетной бумаге, в две краски (заголовок „Они стяжали славу" и призыв к юношам были ярко-малиновыми, а все остальное — черным). Тираж „Военной правды" указан не был. Один экземпляр стоил 1 шиллинг 25 центов, или 2 гривны...
Обсуждать прочитанное мы с Симой не стали — в общем и целом все было ясно, а мелких несообразностей и у нас, в нашем родном параллельном мире, нашлось бы предостаточно.
Дурдом есть дурдом, подумал я, отложив газетку. Но — кто его знает, может быть, лучше такие войны, чем наша кровопролитная борьба за мир? Борьба, в которой мы стяжали не победу, а только славу, да и то сомнительную. Вот у них — и солдатским генам нашлось применение, и шпаки довольны. Как там у них живут шпаки мы не видели. Судя по всему, неплохо живут. Хотя... „Юноши! Что вы успели увидеть в жизни?" — Но ведь это же просто рекламный трюк, это и у нас практикуется.
За сорок минут до часа „Ч“ к Симе начали поступать доклады от эмиссаров, и в течение следующих десяти минут в купе было ни продохнуть, ни протолкнуться. Доклады обнадеживали. Пассажирские массы восприняли Симин способ путешествия через параллельные миры не без юмора, но других способов просто не видели. Только считанные единицы решили остаться здесь и уже собрали манатки.
А без четверти „Ч“, когда Сима окончательно и всерьез собрался идти шуровать по всем женским туалетам на вокзале, явилась Танечка. Веселая, нарядная, запыхавшаяся, очень обеспокоенная: не опоздала ли?
Выяснилось, Танечкина прогулка началась с того, что ее, Танечку, чуть не арестовали за появление на улице в неприличном виде. Они тут не знают, что такое лосины! Битый час она доказывала стражу порядка, что это не чулки, а брюки, но так и не доказала! Пришлось наслать на беднягу порчу (совсем маленькую: просто чтобы сел и поспал) и уйти на цыпочках. Но куда пойти, если тут такие порядки? Разумеется, в магазин. И Танечка зашла в привокзальный магазин „Одежда", а там... та-ко-ое!.. — Танечка крутнулась перед нами, демонстрируя, какое там. Оно было ничего себе. Оно даже не расстегивалось ежеминутно, как ее старая блузка. Оно было совсем прозрачным. Ну, почти прозрачным...
— Фома Петрович, не обижайтесь, я истратила все-все ваши трешки. Их оставалось тринадцать, и я истратила все. Я не могла удержаться!
Господи, подумал я. Дитя. Трешки какие-то! Нам сейчас „квасить" предстоит, а она о трешках! И я восхищенно заверил Танечку, что в жизни не видел и даже не мог вообразить столь удачного размещения столь ничтожного капитала.
И еще меня кольнула подленькая мысль: не слишком ли быстро она забыла Олега? Но я тут же одернул себя, потому что, конечно же, не забыла. Пытается забыть и сознательно делает вид, что преуспела. Мужчины жертвуют — иногда собой. Женщины принимают жертву. Если любят. Или не принимают, если горды — то есть, любят себя.
Сима посмотрел на часы и расплескал „Слынчев Бряг“ по стаканам. До краев.
— Сдвинули! — скомандовал он.
Прежде чем „сдвинуть", я посмотрел на Танечку. С полным стаканом в одной руке и с очищенным яичком в другой, Танечка была очень серьезна. Как жрица у алтаря.
— За тех, кого мы любим... — сказал я, глядя в Танечкины колдовские глаза (и подумал: „Мара... И Тимка").
Она кивнула.
Сима тоже кивнул.
Мы сдвинули.
И сдвигали еще много раз, а сколько не помню. Но однажды Сима потряс меня за плечо и сказал:
— Приехали, Петрович! Наш дурдом!
Глава 8
Давать подписку о неразглашении я наотрез отказался. Теперь это можно. Да и Ядвига Остаповна подтвердила: имеем право. Она в таких вещах разбирается: пятнадцать лет юристом при горкоме и почти пять — при городской администрации...
Короче говоря, подписывать мы не стали — и пусть теперь попробуют привлечь!
Было так.
Около трех месяцев тому назад, в ночь с 19 на 20 октября, некий „дискоид со щупальцами" (или гончепсяне на летающей салатнице, или шаровая молния — никто никогда не узнает, что или кто именно) бесшумно и сноровисто, как будто только тем и занимался, отцепил от пассажирского состава „Казань—Красноярск" одиннадцать вагонов и, нагло мерцая, стал висеть рядом, пока вагоны, в конце концов, не остановились.
Проводники остались без своего бригадира и без радиоузла — и, может быть, немножко растерялись. Они тихонько (чтобы попусту не беспокоить нас) покинули вагоны, заперли их (с тою же благою целью) и разошлись по шпалам в обе стороны. За помощью. Оглядываясь на дискоид и спеша.