— Смотрел. Там то же самое, только без техники. Но неужели вы думаете, что...
— Во! А ты — „семнадцать тысяч, семнадцать тысяч"!
— Семнадцать с половиной, — уточнил я. — Значит, вы действительно полагаете, что возникшая ситуация аннулировала все ваши долги? Я вас правильно понял, Серафим Светозарович?
— Старик! Деньги — это мусор, — убежденно сказал Сима. — И всегда □ни были мусором. Если не знал — так знай, и запомни, и детям своим скажи, пусть тоже знают!
— Дырку проскребете, — сказал я. — И вы бы все-таки встали с чужой постели, или хоть матрас отогнули бы. „Мусор"...
— Да верну я тебе твои бабки, верну, не дрейфь!.. — Сима выпростал наконец руку из-под свитера, задрал его и поскреб живот, розово прущий наружу из-под рубахи. — Но не сейчас.
Он опустил свитер, резво поднялся и снова охнул. Постоял, закатив глаза а держась за голову, потом поднял руки и стал осторожно стаскивать с багажной полки свой туго набитый рюкзак! Я поспешно загнул матрас рядом : собой, но Сима грохнул рюкзак прямо на пол, отстегнул клапан и начал копаться внутри, чем-то шурша, шелестя и звякая.
Деньги у него были: толстая пачка потертых соток и, кажется, даже несколько тысячных, и я облегченно вздохнул. Однако Сима, не пересчитывая, согнул пачку пополам и сунул ее в карман штанов. Потом он извлек из рюкзака две бутылки водки. Одну из них кинул на Танечкину постель, а вторую со стуком поставил передо мной на столик.
— На! — сказал он мне щедрым голосом. — Владей!
— Спасибо, — язвительно поблагодарил я. — И это все?
— По старой цене! — сообщил Сима, завязывая рюкзак. — Так что, :читай, задаром. Остальное потом, если живы будем.
Он застегнул клапан, выпрямился и ногой задвинул рюкзак под столик. Взял со столика оплеванный ресторанный счет, взял свою бутылку, обтер ее i бросил счет на пол.
— Ну? — весело спросил он, держа бутылку возле лица.
— Что „ну"? — Я все еще сдерживался.
— Понеслась?
Я смотрел на него, сжав зубы, а он предвкушающе улыбался, игнорируя мою злость. Или, может быть, просто не замечая моей злости. Подмигнул и, картинно хлопнув ладонью по донышку бутылки, выбил пробку. У меня этот фокус никогда не получался — даже с вином...
— Неситесь, — сказал я и отвернулся, надеясь, что он оставит меня в покое.
Но не таков был Сима Святый, чтобы оставить в покое кого бы то ни было. Он уселся рядом со мной на краешек полки (на сей раз отогнув матрас) и проникновенно сказал:
— Слушай, старик, забыл, как тебя звать, я же не заставляю тебя из горла! Тут же где-то стакашек был...
— Меня зовут Фома Петрович, — перебил я, снова вжимаясь в угол, подальше от его дыхания.
— А, вот он! — Сима, тесня меня, дотянулся до окошка, взял со стола пластмассовый стаканчик Олега, дунул в него и коротко булькнул водкой. — Ну, давай, Петрович! Давай скорее: душа горит!
— Это стакан для бритья, — сказал я, не оборачиваясь, и загородился локтем от угощения.
— Тогда я первый, не обидишься?
Он опять побулькал, добавляя, шумно выдохнул и, видимо, выпил, потому что зарычал от удовольствия и бормотнул что-то сдавленным голосом. Что-то ритуальное — про гадость, которую непонятно как пьют власть имущие. Потом снова коротко булькнул и поставил стаканчик передо мной.
— Давай, Петрович, — повторил он все еще сдавленным голосом. — Теперь стерильно.
— Спасибо, Сима. — Я снова держал себя в руках и старался говорить спокойно. — Что-то не хочется.
— Петрович! — укоризненно произнес он, переложил бутылку в левую руку, а правой облапил меня за плечи, выволакивая из угла.
— Да перестаньте же! — прошипел я, сопротивляясь и пытаясь стряхнуть его руку. Но это было все равно что стряхивать бетонную балку, навалившуюся на плечи.
— Я бы вернул тебе твои бабки, Петрович, — продолжал он, не замечая моих усилий. — Прямо сейчас вернул бы — но нельзя, понимаешь? Они сегодня еще нужны будут, жопой чувствую!
— Это ваше самое чувствительное место? — осведомился я и сумел наконец вырваться.
Оказалось, однако, что он сам убрал руку, чтобы подхватить стаканчик, который чуть не опрокинулся в результате нашей неравной борьбы.