Я воспользовалась паузой и спросила:
— А не проще ли обратиться к местным журналистам?
Королькова с недоумением посмотрела на меня:
— К местным? Да вы что? Они же все — или куплены или боятся!
— Кого боятся? — поинтересовался Сергей.
Женщина вскинула голову:
— Кого надо, того и боятся. Пока по этому поводу больше ничего не скажу.
Мне не нравился вид нашей гостьи. Лихорадочный блеск глаз и беспорядочные движения рук наводили на мысль о нервном заболевании. А может, даже о психическом.
Когда-то мне довелось побывать в псих, больнице. Правда, не в качестве пациента. Я навещала там одного неудавшегося самоубийцу. Но то единственное короткое посещение произвело на меня столь сильное впечатление, что теперь я по праву считаю себя большим специалистом в психиатрии.
Я всегда горжусь своим умением успокаивать людей. И теперь оно мне опять пригодилось.
— Мы не станем спрашивать, кого боится местная пресса. — сказала я. — Но в таком большом городе обязательно должны быть и корреспонденты центральных газет. Почему бы не обратиться к ним?
Королькова судорожно скривила рот и, не мигая, уставилась на меня:
— Они живут тут слишком давно, чтобы им можно было верить. Все — или куплены или боятся, — она помолчала и опять повторила: — Да, да. Или куплены или боятся. Именно поэтому не хотят со мной даже разговаривать. А вы — люди временные. Вернетесь в Москву — никто вам не указ. Сможете написать всю правду.
Гостья закрыла лицо ладонями, Сергей покрутил пальцем у виска, показывая мне, что тоже сомневается в нашей гостье. Или наоборот — уже не сомневается. И строго сказал:
— Светлана Алексеевна! Мы теряем время. А наши коллеги не заслуживают таких грубых оценок. Не надо думать о людях плохо. Ваши личные неприятности, о которых вы уже полчаса обещаете рассказать, не повод для обобщений. Не спорю. Встречаются и среди журналистов разные проходимцы. Но все-таки основную часть, как и в любой другой профессии, составляют люди такие же честные, как и мы.
Королькова достала из сумки носовой платок, высморкалась, и наконец, мы услышали ее рассказ:
— Так вот. Месяцев семь назад муж поехал на неделю в командировку в Москву. И пропал. Все сроки прошли, а он не возвращается. Не звонил даже. Наш сосед с мужем работал. Попросила соседа узнать на работе — может, мужа задержали дела. Но оказалось, что муж уже давно уехал домой. Заявила в милицию. Они выяснили, что он из Москвы не вылетел, но билет на самолет не сдал. А больше ничего не узнали. „Пропал", — говорят. „Не волнуйтесь, — говорят, — люди часто исчезают без следа.“ Прекрасно утешили. Не правда ли? Ну, я свое отплакала. Смирилась с мыслью, что не увижу больше мужа. А сама в душе надеюсь на лучшее — что живой он. Не хочу зря себя обнадеживать, а думаю: „Может быть, он поездом поехал, попал в аварию, говорить не может, а документы украли. Лежит на какой-нибудь захолустной станции в больнице и не знает, как сообщить домой. А написать адрес, чтобы другие сообщили, тоже не может — гипс мешает. Или, — думаю. — С сердцем плохо стало. Мало ли что? Все-таки пятьдесят четыре года", — гостья вздохнула. — „У нас с мужем очень большая разница в возрасте. Многие меня за дочку его принимали. Я ведь младше на двадцать один год."
„Соврала минимум на десять лет", — машинально отметила я, но вслух ничего не сказала.
Королькова продолжила:
— Муж у меня совсем непьющий. Язва у него. Если бы пьяница был, тогда понятно. А так — всегда трезвый, в твердой памяти. И даже не курит. Я уж думала: „Не женщина ли тут замешана?" Но потом вспомнила характер мужа и решила — нет. Он всегда бы открыто сказал. Правду очень любил. К тому же, дети у нас. Двое. Девочка и мальчик. В седьмом классе и в институте. Сын после армии поступил, а теперь уж четвертый курс кончил. Год всего осталось доучиться. „Нет, — думаю, — не мог муж семью бросить." Да и причины, вроде, не было. И не ругались перед отъездом, и ничего он не говорил о возможном разрыве. Я все уже передумала. И вот три месяца назад звонят из милиции: „Нашелся ваш муж. Вчера вечером его обнаружили в лесу около одной из подмосковных станций." Оказалось, наткнулись на него дорожные рабочие. Он был без сознания, а когда его перенесли в медпункт, очнулся, но сначала ничего не мог вспомнить. Ни кто он такой, ни как здесь оказался. Денег и документов при себе не имел. Но вскоре память начала проясняться. Он назвал себя и свой адрес. Сказал, что едет из командировки домой. Ночью местные власти не стали выяснять личность такого подозрительного на вид человека, у которого нет документов. Представляете, как тамошняя милиция действовала из самых лучших побуждений? Чтобы не выгонять мужа без денег на улицу, и боясь потревожить ночью свое начальство, они предоставили мужу отдельную комнату в вытрезвителе. И еще гордились, что совершенно бесплатно. Муж хотел позвонить мне, но ему не дали, сказав, что ночью переговорный пункт на их станции не работает, а к телефону в отделении милиции не подпустили, объясняя это тем, что ожидают важного звонка. Только утром муж получил возможность поговорить со мной. Я, конечно, узнала его голос и сразу перевела деньги телеграфом на отделение милиции. Муж купил билет и вернулся домой.