— А вот завтра они уже никому будут не нужны, — поучающе продолжал Сима. — У тебя еще бабки остались?
— Не ваше дело!
— Ладно, как знаешь, — согласился он. — Давай, Петрович! — и поднес стаканчик к моему лицу. — Давай быстро, да пойдем.
— Идите вы к черту, Сима! Никуда я с вами не пойду.
— Пойдешь. Только выпей сначала.
— Господи! Да когда же все это кончится?
— Вот этого я не знаю. Пей.
— Ну что вы ко мне привязались? Я же сказал: не хочу!
— Точно? — Он наклонился, испытующе заглянул мне в глаза и убрал наконец водку. — Ладно, считай, что я не обиделся: не такое время. Прячь свой пузырь. Это будет эн-зэ, на самый крайний случай.
Я молча отодвинул от себя нераспечатанную бутылку и, сев по возможности прямо, стал смотреть перед собой. Хоть бы книжка какая-нибудь была, что ли. Зря я на той станции пожалел двести рублей и не купил Чейза. К человеку, читающему книгу, алкаши, как правило, относятся пиететственно и почти не пристают. Может, и деньги вернул бы — а теперь вот ни Чейза ни денег.
Покосившись на Симу, я увидел, что он аккуратно, твердой рукой сливает водку из стаканчика обратно в бутылку. Слил, поставил стаканчик, изогнулся и вытащил из кармана тысячную купюру. Посмотрел на нее, снова сунул в карман и вытащил сотенную. Поставил бутылку на столик рядом с „моей", подумал и добавил еще одну сотню. После чего туго скрутил обе купюры и заткнул ими бутылку. Я вздохнул, подумав, что из Чейза таких затычек получилось бы не меньше ста.
Сима, видимо, понял мой вздох по-своему, потому что моментально повернул ко мне свою оплывшую физиономию, моргнул и спросил с наивозможным сочувствием:
— Передумал? Налить?
Я отвернулся. Фигурки солдат на сером поле были все так же до странности неподвижны, и обе „шилки" все так же стояли как вкопанные, задрав к небу все свои черные спички стволов. И лишь возле „града" (если это был „град") происходила некая зловещая, потому что беззвучная, суета. Странно: как я сумел прозевать появление этой техники? И непонятно, откуда она появилась — разве что упала с неба или выросла из-под земли. Ведь было видно, что поникшая серая нива поникла сама по себе, нигде не была истерзана этим тяжелым, грохочущим, рвущим землю железом, предназначенным убивать. Да и сейчас не было слышно никаких звуков, не только снаружи, но и внутри вагона. То есть, вообще никаких, кроме Симиного сопения рядом. Впрочем, нет, были: в дальнем конце вагона, где-то возле купе проводника, кажется, плакал ребенок. И, кажется, хлопнули двери тамбура — там же.
— Ладно, — сказал Сима, перестав сопеть. — Захочешь — сам нальешь. Гляди, куда ставлю.
Он шумно поднялся, поставил бутылку в угол на свою полку и привалил подушкой.
— Видал? Свою не распечатывай, спрячь.
— От кого? — спросил я с намеком.
Но Сима ничуть не смутился.
— От неприятностей, Петрович! — ласково-поучающе сказал он. — Мало ли... А ну-ка! — Он перегнулся через столик, правой лапой отодвинул меня от стенки, а левой сунул мне под матрас вторую бутылку.
— Слушайся дядю Симу, старик! — Он фамильярно похлопал меня по плечу. — Я человек простой, плохого не посоветую.
Меня передернуло.
Он снова сел на Танечкину постель и стал шарить ногами по полу, ища свои ботинки.
— Я пока обуюсь, — сообщил он, — а ты пока сумку поищи. У Танюхи где-то пустая сумка была — большая такая, болоньевая. С „Аэрофлотом".
Я демонстративно улегся на спину. Эти так называемые „простые люди", — подумал я, — почему-то никогда не попадают впросак. Не знают, что такое сомнения, и не умеют смущаться. Они жутко гордятся своей простотой (которая на самом деле — хамство) и всегда во всем правы. И учат жить.
— Ты что, стесняешься? — спросил он, будто угадав, о чем я думаю. — Мы же на время возьмем! Вали на меня, если возникнет, только Танюха возникать не станет. Она хорошая баба.
— Идите куда собрались, Сима, — сказал я в стену. — Я устал от вас. Вашу водку я не трону, не беспокойтесь. Если что узнаете о причинах задержки, будьте добры, расскажите.
— Вместе узнаем. Вставай. К Полине заглянем и спросим.
— К кому?
— Ты что, не знаешь как проводницу зовут?
— A-а... Ее нет на месте. Ее с утра весь вагон ищет.
— Ну, к Любке.
— Это помощница? Ее тоже нет.
— Да? — удивился Сима. — Дела-а... Но жрать-то ты все равно хочешь?
— Да, я проголодался. Если вас не затруднит, купите мне что-нибудь съедобное. В счет вашего долга.
— Фиг тебе, Петрович! Вместе пойдем. Вставай.
— Если вы не отстанете, я буду кричать, — предупредил я, снова почувствовав на плече его бетонную лапу.