— Это то, что нам надо! — закричали мы все.
— Послушай, это голос того психа или нет? — спросила соседка и включила магнитофон.
Мы услышали стихи, которые я записала:
— ...А на этом фонаре Висит грустный человек...
— Садовник! — шепнул Сергей.
— Это мой муж! — влетела в номер Королькова.
И увидела магнитофон.
— Почему никто не закрыл дверь? — спросила соседка.
— Петров должен был оставить меня в главном корпусе, - объяснил Сергей, — чтобы обеспечить алиби, когда Корольков убьет Изольду. Но Петров, не посоветовавшись с Ольгой, решил, чтобы на меня тоже пало подозрение, и отправил меня обратно в лабораторию. Когда Ольга об этом узнала, она меня пожалела и совершила ошибку, приказав Королькову повеситься. Если бы он не повесился, я бы мог и не раскрыть преступление.
— Теперь Ольгу посадят? — спросила я.
— Ей дают лабораторию, — сообщил Сергей. — Будет изготовлять зомби. Но уже не для преступников, а для важных государственных целей.
Через месяц Сергей опять летал в Н-ск.
— Ты знаешь, Муратова так и не поймали, — рассказал он, — Муратов прячется в оранжереях и отказывается выходить. Его иногда встречают. Но он не верит, что преступника нашли. Думает, его просто выманивают. Он обещал отравиться, если за ним придут. Сделал какой-то яд из тропических растений.
— А устроить облаву? — спросила я.
— Отравится, — сказал Сергей. — К тому же это не так просто. Ты думаешь, они контролируют все оранжереи? Я смотрел план. Там на много километров — непроходимые джунгли, где никто не бывает. Я вот что придумал. Мы можем с тобой устроить свадебное путешествие по ботсаду, а заодно найти Муратова. У меня есть несколько интересных идей по этому поводу.
— Ну, если ты сам будешь нести палатку, а не взвалишь ее на меня, можно и съездить, — согласилась я. — Мне там понравилось.
Евгений Пинаев
ОДИНОКИЙ ПАРУС
Кто ж не знает Борю Грехова? Ну вот!.. Все. В Лесном — поголовно. Все знают, как знают и то, что Грехов не любит распространяться: что было — было, чего не было — выдумают. В лучшем случае, выдумают, в худшем — наклепают. И разговор сейчас не о том, что пережил он, или допустим вытерпел, претерпел, скажем, когда мотобот с Греховым канул в туман, как иголка в стог сена. Вообще-то, борину историю нужно рассказывать в комплексе. И что было до того, и что было после. Лучше объединить „до“ и „после", а потом перейти к сути, а еще лучше начать с „после", с него и начать разговор. Почему? Зачем пристегивать поклеп к концу истории и портить впечатление? Это одна причина. Есть и вторая. Грехова возмущал сам факт кляузы. Он натерпелся страстей, но он уцелел и вернулся на „Креветку", сам вернулся и вернул мотобот, а ему, вместо благодарности, навешали всех дохлых собак! И если Грехова спрашивали, как было дело с „драпом", и было ли? — Грехов отвечал с ухмылкой: „Было дело под Полтавой — Ванька Дуньку целовал!.." На этом и заканчивалось интервью.
На „Креветке" знали, кто капнул на Грехова, и кто поддержал кляузу: помпа, стервец, первый помощник, значит. Его чаще звали попом. Заслужил: чуть что — во все колокола! И с Греховым то же самое: „Не оправдал! Удрал! Предатель! Рятуйте!" Грехов отбоярился — обошлось, а могло и — боком. Примеров достаточно. С попами шутки плохи, особенно с такими, как Деев. Не любил поп прибалтов. Называл их „лабусами". Всех скопом, будь то латыш, эстонец или литвин. Деев, понятно, не афишировал свои пристрастия и с погромными речами не выступал. Скорее наоборот — все собрания начинал с „братской дружбы народов", а прибалтов, однако, повывел на пароходе. Деев такой: не мытьем, так катаньем, вот и-ушли мужики один за другим. Остался на „Креветке" только Боря Грехов. Не прибалт, но для попа, хуже любого „лабуса".
Боря Грехов заканчивал армейскую службу в Латвии, где и скорешился с Майгоном, из местных. И подружку приглядел в Огре, рядом с частью. Она, Лайма, ему и заявила как-то. Мол, я, худо-бедно, понимаю по-русски, а ты, Боря, хоть и набиваешься в женихи, а по нашему — ни в зуб ногой. И Майгон ему о том же трекал. По другому поводу, правда, но на полном серьезе. Грехов подраскинул мозгами и — за учебники. К дембелю он не только язык освоил, а уже и альбом свой армейский сляпал на латышском. А на „Креветке“ вот что получилось: Грехов завел дневничок. Сначала заносил в него всякую всячину по своему заведованию: как ведет себя каждая железка, как крутится и нет ли где сбою. Потом и личное появилось. И он его, между прочим, личное-то, записывал на латышском. На эти записи поп Деев и напоролся. Ничего не понял — расстроился. Его Толя Гробов засек в бориной каюте с заветной тетрадочкой в лапах. Грехов, получив информацию, намотал на ус и однажды, „в дружеской дискуссии" один на один, выложил попу свои соображения о его поведении и по нацвопросу. Мнения, как водится, разошлись. Деев, для убедительности, примерами оперировал. Помнишь, говорит, портовика, что спрятался в трюме, а после выбросился на спасательном круге? В Норвегию захотел и замерз. Вместе с кругом, холодненького, и вернули. Эстонцем оказался. А наш литовец, что удрал в Киле? Ведь на глазах рванул перед шлюзованием! И про латыша ты знаешь, который в Зунде смылся. Все „лабусы“ — против советской власти, и ты, Грехов, делай выводы, Из-за таких, как ты, Деев, и бегут люди, отвечает Боря, зачем ты наших парней поедом ел? Сколь волка ни корми, он все в лес смотрит, а в лесу у него — землянка в чащобе, в землянке — „шмайсер", а за пазухой — нож, гнет свое Деев и продолжает в том же духе: „Я, Грехов, — ты понимаешь! — как коммунист не могу об этом вслух, но мнение личное имею, и с тобой говорю, как с советским человеком, который не продаст родину ни за чечевичную похлебку, ни за тридцать сребренников!" Задобрить Борю решил — доверием. А после, стервец, накатал телегу. После, когда Грехов вернулся из „побега".