Туманы, — кто спорит? — скверная штука. Особенно на банке, где крутится на пятачке сотня, а то и другая, пароходов. При таком „пароходоверчении" штурманам приходится держать ушки на макушке, а глаза на затылке. И то, и то, зачастую, основной навигационный инструмент. Почему? Чтобы ответить на вопрос, нужно знать, как пароходы выталкивают в море. Абы как, лишь бы галочку поставить. Эта сволочная птичка везде в ходу. Капитан может упираться, так ведь нажмут на него по партийной части, усовестят, призовут к порядку, поплачут о плане-вылове, и он подпишет любые ремонтные ведомости, зато в море будет рвать на себе волосы. Он-то знает, что двигун еле жив, что гирокомпас только жужжит, но ничего не показывает, что локатор скиснет еще на переходе, а может, в первый день промысла, что эхолот — глаза! — накроется в первый же шторм, и это никого не волнует. Начальство уверено, что рыбак может все совершить, все одолеть. Значит, крутись, как знаешь, и давай плановую рыбу. Выкрутишься и дашь — будешь хорошим, не выкрутишься, окажешься в пролове, навешают всех дохлых собак. Если не утонешь. Только гибель судна может на некоторое время всколыхнуть управленческое болото. Безвыходная ситуация? Увы, но таковы правила игры. Все тральцы, за редким исключением, находятся примерно в одинаковом положении. И если у одного дела идут лучше, чем у другого, то сказываются не трали-вали какие-то и привходящие обстоятельства, а одни лишь таланты капитана и старшего мастера добычи, а уж за ними — слаженность команды, действительно способной на все.
Если разнепогодится, если навалится пакостный здешний туман, многое зависит, как было сказано, от штурманов-извозчиков. Как они погоняют лошадок, куда правят, туда и плывет пароход. Бывает, и наезжают друг на друга. Бывает, цепляются тралами, и тогда начинается свара: где чьи ваера, доски, кабели и голые концы? Куча мала, гордиев узел! Один пароход выбирает свои веревки, другой — свои; тянут-потянут, а вытянуть не могут, и начинают пароходы орать друг на друга и качать права, становятся похожими на бабок в трамвайной давке. Ведь с ними, с тетками, как бывает? Одна — с авоськой в руке, другая — тоже с полнехонькой; одна плывет по течению, другая ломится против, к другому выходу. Протискиваются борт о борт, и вдруг: цап! Зацеп. Сиамские близняшки. А обе спешат, торопятся. И начинается тарарам. А трал, в сущности, та же авоська, поэтому скандалят рыбаки в голос, как и трамвайные тетки.
На „Креветке" локатор преставился в самом начале рейса. В самые густые туманы тралец стремился убраться в те квадраты, где пароходов поменьше, а рыбы побольше. Желательно, само собой, чтобы и туман пожиже. Стремление к уединению было свойственно капитану Тимофею Саввичу и по другому поводу. Надыбав рыбку, он начинал темнить, хитрить и химичить, путать следы, уподобляясь старому опытному лисовику. „Поломатый" локатор очень помогал капитану на оперативках, когда начальник промысла требовал сведений о том, где ведут лов тральцы, что и сколько ловят. Тимофей Саввич с интересом и должным вниманием слушал ответы товарищей капитанов, мысленно рисовал картину промысловой обстановки, сопоставляя ее тут же с теми выгодами и возможностями, какие следует незамедлительно извлечь и получить „Креветке", а потом сломя голову мчался в самый добычливый квадрат. Такой была у Тимофея Саввича общая установка и психологическая направленность. Сам капитан „Креветки", когда очередь докладывать добиралась до него, поступал двояко. Если дела у тральца шли ни шатко ни валко, если Тимофею Саввичу нечего было терять, он честно сообщал о „хреновенькой рыбалке" и давал свое место с точностью до одной мили. Если „Креветка" попадала на богатую рыбу, Тимофей Саввич плакался, клял свою горькую судьбину, склонял на все лады свое мнимое невезение и обязательно, ссылаясь на локатор, говорил о полной невозможности дать свою точку.