Что ж, его можно понять. Хотелось Тимофею Саввичу одному обловить все обнаруженные косяки, хапнуть сполна и, главное, без суеты и спешки, без помех и завистливых глаз, хапнуть с чувством, с толком, с расстановкой, а не как Пономарев, капитан „Косатки", который не слишком давно саданул „Пеламиду" под ребро и, угодив в мидель-шпангоут, чуть не утопил. Он и теперь пересек за кормой галс „Креветки", подцепил своими досками ее снасть. Подставил коллега ножку хитрому Тимофею Саввичу, отнял дорогое время, и сам оказался в состоянии трамвайного конфликта.
Пока штурманы чертили схемы взаимных курсов и, сверяясь с судовыми журналами, проставляли часы-минуты в спорных точках промыслового маневра обоих траулеров, старшие мастера, тралмейстеры, решали ту же проблему в ее практическом виде. Решали просто, как прост был удар меча Александра Македонского: р-раз! И „но проблем". „Креветка" отдала с лебедки остатки ваеров, „Косатка" выволокла на палубу обе авоськи, доски и груду веревок. Собственное рванье прибрала в загашник, чужое предложила вернуть по первому требованию, но и поторапливала товарку: „Забирай, на палубе и без того нет свободного места!"
Таковы, в их общем виде, обстоятельства, приведшие в мотобот третьего механика Борю Грехова, хотя мехчасть этой разъездной посудины, покачивающейся у борта „Креветки" в молочных июльских сумерках, числилась за четвертым механиком Толей Гробовым, который в ту пору приболел, а его мотыль, видимо, не петрил в шлюпочных движках.
Плохо, когда мотыль лопух. Поковырял в носу — подумал и вывинтил свечу: ковырнул ее, дунул-плюнул, вставил в гнездо и... Где сел, там и слез, словом. Через час вспотел и кинулся на палубу: „Делайте со мной, что хотите, а я вам не карла!" И добавил, что движок — не движок, а утиль, которому место не в боте, а на дне. Он отвалил, а кому ремонтировать? Грехову. Осерчал Боря, но психовать не стал — дело житейское, как говорил Карлсон. Переоделся в рабочее, взял инструмент — и за борт, в мотобот, значит.
Грехов — не мотыль, он спец и дока. Прикинул что к чему, а палец, как говорится, к носу, и сразу надыбал непорядок. Отладил, протер двигун ветошью — и за стартер. Зафукала железяка — заерзал мотобот, ожил, готовый хоть сей момент мчаться на „Косатку". И вот тут!..
Поднял Грехов башку: „Матушки!" Оглянулся: „Батюшки!.." „Креветка" тает в туманчике (а тот, кажись, все гуще и гуще), но все еще не слишком далеко. Можно сказать, рядом. Если врубить движок, догнать тралец пара пустяков.
Грехов не стал паниковать. Прошел первым делом на бак и вытащил из воды кусок фалиня. Ясно, перетерся в кипе. Вспомнил Грехов, что боцман у них тем и славился, что был, сука, жмотом из жмотов, всегда старался всучить просителям старье или рвань. Он и на фалини поставил прелые концы. Вот только кого обманул, чертов боцманюга, себя или Грехова?!
Да, Грехов паниковать не стал. Это у него было за правило. Он всегда говорил себе в такие минуты: „Цыц, Грехов! Молчать и думать! Надумаешь — шевелись, но без спешки!" А в этот раз Боря даже подхихикнул: „Креветка" ж с тралом ползет — далеко не уйдет, никуда от Грехова не денется. Подумав так, Боря рванул шнур стартера. Двигун бодро тявкнул, затарахтел, но, толкнув мотобот на десяток метров, умолк.
„Ах ты, проклятый!.." — пробормотал механик и принялся потрошить, стараясь успеть до темна, двигатель. Он еще не знал, что потрошение бесполезно, что в бачке просто-напросто нет бензина, что ему сейчас нужно бы врезать по кожуху гаечным ключом, завопить, замахать руками — привлечь внимание и, пока не поздно, дать знать на тралец о своем бедственном положении. Но штурманы чертили графики, Грехов копался в движке, а когда поставил на место последнюю гайку, было уже поздно. Поднялся Грехов с колен, распрямил спину и увидел Грехов... Нет, ни черта он не увидел, кроме сплошного тумана — той самой, густой и вязкой, манной каши. А тут и ночь подоспела. Еще долго доносились издалека глухие гудки „Креветки" и „Косатки", но что толку? У Грехова не было средств, чтобы дать знать о себе.
Уж так повелось на флоте, по крайней мере, на промысловом, что после выхода в рейс боцман прячет в кладовку аварийный запас продуктов из всех шлюпок. В них остается только инвентарь, но и тот — уж так заведено! — выбрасывается вон, когда шлюпка опускается на воду. В мотоботе не оставляют даже весел, и потому у Грехова под рукой оказался только отпорный крюк, чехол, да тяжелые анкерки с пресной водой. Их поленились выставить на палубу, и это, быть может, если не спасло, то выручило Грехова во время дрейфа по океану. Он, дрейф, прошел бы, надо думать, совсем иначе, если бы у человека, оказавшегося „в нештатном положении", оказался под рукой полный набор штатного инвентаря. Вот он, кстати. Приводится исключительно для справедливой оценки ситуации.