Грехов лежал пластом, вернее, кулем, и тупо созерцал (оживая, впрочем, и проникаясь мыслью, что надо бы подняться), открывшуюся голубизну и редкие клочья облачков, летящие над ним, подобно сереньким душам грешников, забытых богом и отвергнутых дьяволом. Грехов, не без основания, причислял себя к ним и готов был лететь следом, высвобождая душу из отсыревшего брезента, но когда поблизости раздалось тарахтенье движка, сердце механика дрогнуло в приступе радости и надежды. Вещее сердце не обмануло, и когда чьи-то руки ухватились за планширь мотобота, а потом над ним возникло бородатое лицо, обрамленное оранжевым нимбом зюйдвестки, спасение предстало перед Греховым в образе улыбающего Саваофа и двух архангелов, возникших рядом. И ангелов, какими несомненно являлись мальчишки, испуганно, но и с блаженным восторгом выполненного долга, таращившие на Борю две пары своих любопытных глаз.
Грехова, вместе с брезентом, перегрузили в оранжевое нутро широкой прибойной шлюпки, взяли на буксир мотобот и повлекли к все ближе и слышнее грохотавшему прибою. Он трижды подбросил их, он оросил их соленым дождичком и, совершив обряд крещения, пропустил сквозь буруны, чтобы выбросить на плотный увлажненный песок узкого пляжика, прижавшегося к подножию дюны, гребень которой весело зеленел сочной травой. Все это мелькнуло, как во сне, и походило на вознесение в рай, если только в раю есть место и лошадям: несколько гривастых созданий появилось на дюне, когда Грехова извлекли из шлюпки, распеленали и препроводили под руку в ближайший домик, заменявший, видимо, райские кущи, но доставивший вознесенному равноценное блаженство. Его раздели и уложили в постель, напоив предварительно духовитым до обморока куриным бульоном и еще чем-то вкусным, но тоже жидким, горячим и. ароматным.
Спасенный, вкусив райской амброзии, провалился он в сон, из которого выкарабкался только к концу вторых суток, так еще и не узнав, что находится на острове, о котором оказывается недавно читал на „Креветке" (статью в научно-популярном журнале), как о „кладбище кораблей". Позже, когда Грехов обрел устойчивость и начал совершать прогулки до кают-компании Мейн-Стейшен (так официально называлась резиденция спасателей), он увидел на стене большую карту острова, контур которого окружала плотная вязь из названий кораблей и дат их гибели на прибрежных мелях. Грехов сразу припомнил похожую схему в той статье, вспомнил и то, что лошади попали сюда не волею людей, а волею случая, который принято именовать несчастным. Да, лошади оказались потомками тех, „кто плыл и тонул, но на берег выброшен, к счастью", а здешние люди... Они явились на остров по доброй воле.
Остров Сейбл, давший пристанище крохотной общине в четырнадцать человек, был вершиной песчаной банки. Мальчишки (и далеко не ангелы!) были явлением еще более временным, чем смотрители маяков и штат Мейн-Стейшен. Им, в свой срок — по окончании каникул — предстояло вернуться на материк, а пока Питер и Билл с большим усердием исследовали берега „острова сокровищ", которые одаривали ребят множеством находок: океан был щедр по части „подарков" и мог предложить почти все, начиная от канистры и спасательного круга, кончая диковинкой с какого-нибудь парусника, погибшего на здешних мелях быть может больше ста лет назад. Взять тех же лошадей. Разве не им по праву принадлежал остров? Люди пришли сюда после них, а что касается многочисленных и разнообразных предметов, которые год за годом, год за годом выносил на берег, заносил песком, откапывал и снова уносил в небытие неутомимый океан, то многие из них могли бы занять достойное место в каком-нибудь морском музее.
Грехов, желавший узнать как можно больше о клочке суши, на который забросила его злодейка-судьба, не отставал от мальчишек, хотя, если говорить о пеших экскурсиях, они не отличались разнообразием.
Остров напоминал турецкий ятаган, обращенный выпуклой стороной к югу, а шестидесятый меридиан рассекал его на две неравные части. Причем на коротком шестимильном отрезке, лежащем к западу от него, разместились почти все достопримечательности Сейбла: мыс Уэст-Пойнт, решетчатая башня действующего маяка Уэст-Энд и другая башня, не действующая, соленое озеро Уоллис, постройки спасательной станции и... И все. От конца до конца острова, протянувшегося с запада на восток, от мыса Уэст-Пойнт до мыса Ист-Пойнт, двадцать миль. В четырнадцати милях от станции (Грехов перевел в километры и получил их количество: 26) торчит тридцатичетырехметровый холм Риггинг, за ним — маяк Ист-Энд, снабженный еще и радиомаяком. Ширина „ятагана" в самом широком месте — не более полутора километров, и если этого пространства хватало для немногочисленного табуна (люди поддерживали определенное количество поголовья), а также и для мальчишек, готовых с утра до вечера слоняться в дюнах, разыскивая „сокровища" да играя в пиратов и Робинзонов, то Грехов быстро пресытился островной экзотикой и затосковал по „Креветке".