Четырнадцать мужиков и мальчишки...
Отец Билла работал в департаменте Морского рыболовства капитаном посыльного судна, которое доставляло на Сейбл продукты, почту, людей. Папаша Питера был здешним радистом. Его, как и сына, звали Питером, а так как в жилах папы Питера текла белорусская кровь, то Питер-сын, не знавший, в отличие от папы, ни белорусского, ни русского языка, долго не мог взять в толк, почему Грехов называет его Питером Петровичем, узнав — возгордился и стал еще большим поклонником Бориса Васильевича, которого взрослые называли просто Бобом. Радист вообще разволновался, услышав от Грехова, что тот живет по-соседству с родиной предков Питера Канонича. Однажды они провели на берегу несколько часов, расспрашивая, рассказывая, слушая друг друга.
Боря Грехов не мог не поинтересоваться, есть ли возможность связаться с „Креветкой". Нельзя ли, мол, на шестнадцатом рабочем канале? Оказалось, нельзя. Расстояние между островом и траулером слишком велико. Ведь он по-прежнему на Большой Ньюфаундлендской банке? Ну вот, а это верных 300, а то и 400 миль — не докричаться! На берегу знают о Грехове, этого достаточно. Там примут меры. Броди, наслаждайся жизнью. И Боря забирался на ближайший холм, присаживался на траву и в сотый раз смотрел на озерцо (в штормовые дни до него запросто добирались океанские волны), на домики станции, на эстакаду с алым лепестком шлюпки, на маяк и сарай с дизельком, на кур, копошащихся в кучках водорослей, на лошадок, чьи спины показывались из-за дюн и снова исчезали за их гребнями, на людей, выполняющих нужную повседневную работу и, конечно, на океан, величественный простор которого, очищенный от липкой плесени тумана, здесь, на вершине холма, подавлял его чувствами, ни разу не испытанными на палубе „Креветки". Быть может, потому, что и на палубе Грехов появлялся не слишком часто. Жизнь механика проходит среди пропахшего маслом железа, при желтом свете электрических ламп и в грохоте двигателя, не имеющего ничего общего с грохотом прибоя, опоясавшего' многократно остров вскипающей пеной бурунов...
Назавтра полетел дизель, и механику Грехову сразу нашлась работа. Питер-старший помогал ему, Питер-младший и Билл не отходили ни на шаг, готовые бежать за чем угодно, только мигни. Обстановка в сарае была не только деловая, но и дружеская, поэтому радист, видимо принявший близко к сердцу главную заботу Грехова, предложил, как только наладят дизель и дадут питание на передатчик, вызвать сюда посыльное судно „его папаши", при этом Питер-старший кивнул на Билла. „Альбатрос" ходкое суденышко и живо доставит вас на банку, — пояснил он свою мысль.
„За доставку надо платить..." — неохотно отозвался Грехов. „Э-э, сот-ню-другую долларов! — как от пустяка отмахнулся радист. — Ведь говорят, что коммунисты отдадут последнюю рубашку, чтобы вызволить из беды своего человека. Так или не так, Боб?“ — „Так-то оно так, — Грехов, правда, через силу, улыбнулся и, не зная как выкрутиться из щекотливого положения, требующего осторожных и дипломатичных объяснений, решил ничего не выдумывать, а отвечать „суровым языком плаката", пустив в ход известные ему газетные заголовки и штампы. — Так-то оно так, но если разобраться, если — беспристрастно... то почему мое родное государство должно оплачивать золотом халатность своего человека? Проверь я топливный бак, и ничего б не случилось. Нет, Питер, за халатность у нас сурово наказывают, невзирая на чины-должности, а если я еще и прокачусь за государственную валюту, то мне не простят, назовут транжиром."
Питер в сомнениях покачал головой и ничего не сказал, но Грехов, осторожно взглянув на него, не увидел сочувствия и этого было достаточно, чтобы оставить при себе неиспользованные расхожести. Он вспомнил о них только за обедом, когда радист, словно продолжая утренний разговор, спросил: „Но ведь ты, Боб, не можешь сидеть на острове до скончания века?" Стук ложек на мгновенье умолк — ждали ответа, и Грехов понял, что эта проблема, видимо, обсуждалась в его отсутствие и, следовательно, обедающие, быть может, за исключением мальчиков, поняли подоплеку вопроса.
„Конечно, не могу, — отозвался Грехов, — я и без того загостился у вас... — („Действительно, не могу! — Он откинулся на спинку стула и глянул в окно. Там, рядом с эстакадой, белела его шлюпка, такая добротная, такая надежная, такая основательная, преодолевшая нелегкий путь в триста с лишним миль и доставившая его на остров, чтобы... чтобы... А почему бы и нет?! — Грехов вздрогнул от неожиданной мысли, которая, в общем-то, не показалась ему дикой и стоила того, чтобы проверить ее на слушателях. — А почему бы и... пуркуа па?“) — Я уже говорил, Питер, что не могу транжирить народное достояние,, его золотой запас, — Грехов подождал, дав возможность радисту перевести его слова, и тот привычно, как делал это всегда за обедом, сообщил присутствующим суть сказанного, — а если не могу, то вправе... гм, выполнить свой план, связанный — не спорю! — с долей риска, но... Ведь все мы моряки, верно? План мой, планчик, так сказать, заключается в следующем... — Грехов обернулся к стене, где висела карта, густо покрытая не только следами кораблекрушений — крестиками и разной цифирью, но и стрелками господствующих ветров и течений, что дули и текли от Ньюфаундленда к Сейблу, и от Сейбла к Ньюфаундленду. Черпая в ее наглядности веские, как ему казалось, основания для осуществления осенившей его задумки, Боря вдохновенно импровизировал, тыча ложкой то за окно, то в карту: — Ваша шлюпка, Питер, бросается в прибой с эстакады и легко преодолевает его. Думаю, и моя... с вашей помощью, конечно, сможет проделать тот же фокус. Сюда меня притащило — видите? — попутное течение, отсюда, но только южнее острова, меня потащит Гольфстрим. И движок. Ведь вы одолжите мне бензина? Сюда я дрейфовал, но с помощью техники доберусь наверняка." — „Если доберетесь, а если?.." — Бородатый начальник станции Луи Реми отложил ложку и тоже уставился на карту, прикидывая что-то и соображая. „А если случится „если", — усмехнулся Грехов, — то у меня заготовлена эпитафия, — товарищ постарался, впрок! — в которой прямо сказано: „...навеки в Лету канул, не завершив пути, мой крутобокий челн."