Я прижимаю ладонь к его сердцу, в горле у меня жжёт от слёз.
— Милый...
— Всё нормально, — он поднимает руку, чтобы стереть слёзы. — Элла изменила мою жизнь к лучшему.
— Ты потрясающий папа.
— Спасибо, — он заправляет прядь моих волос за ухо. — Только теперь мне почти тридцать, и... чёрт, не верю, что вслух это скажу...
— О, это будет что-то интересное, — улыбаюсь я.
Он смеётся — низкий, тёплый звук, который пускает искры по всему моему позвоночнику.
— Ты правда хочешь знать?
— Очень хочу.
Его пальцы замирают у меня на щеке.
— Ава, я не уверен, что вообще когда-либо был влюблён.
Я едва не вздыхаю вслух.
— Правда?
— Правда. Иногда мне страшно, что я умру, так и не испытав этого чувства — влюбиться так сильно, чтобы это изменило всю жизнь. Я всегда верил, что такая любовь — та, что была у моих родителей — и есть настоящий смысл жизни. Да, любовь к дочери — это особенное, глубокое, потрясающее чувство. Но всё равно ощущение, что чего-то не хватает. Я хочу быть с кем-то.
Он делает паузу.
— Я хочу, чтобы кто-то захотел быть со мной. Без всей этой неопределённой чуши, через которую я уже проходил. Я хочу по-настоящему — в болезни и здравии, во всём. Я готов, Ава.
У меня сжимается сердце. Какая же это красивая мысль. Какая удивительная честность в том, как он говорит о своих настоящих чувствах.
Но где же тогда остаёмся мы? Сойер хочет обязательств. А я хочу свободы.
Я не знаю, что сказать.
Когда я спросила, почему его до сих пор не увела какая-нибудь красавица, влюблённая в симпатичных ковбоев, я ведь не шутила.
Серьёзно, почему Сойер один?
Похоже, дело вовсе не в отсутствии желающих. Лиззи пыталась. Я сама видела, как на него смотрят другие мамочки на стоянке у школы. Если бы он захотел, он бы точно нашёл себе кого-то.
Может, дело в другом. Может, Сойер сам себе не позволяет искать. Не позволяет себе делать ничего, кроме как быть хорошим папой, хорошим братом. И... потрясающим парнем для первого свидания.
— Я знаю, что ты готов, — наконец выдавливаю я, легко постукивая пальцем по его груди. — Ты этого заслуживаешь, Сойер.
— Я ещё хочу, чтобы Элла выросла в таком же доме, в каком вырос я, — продолжает он. — Моё детство было настоящей сказкой. Мне нравилось жить на просторе, рядом с братьями. Семья дала мне ощущение принадлежности, связи. У каждого из нас была своя роль. Мне бы очень хотелось дать Элле братьев и сестёр.
— Думаю, у неё будет куча кузенов.
— Надеюсь. Но я всё равно переживаю, что она останется одна. Если со мной что-то случится...
Слёзы текут из моих глаз и падают на его рубашку.
— Я понимаю. Я тоже переживаю за Джуни. Мои сёстры — мои лучшие подруги. И их помощь с родителями для меня как спасательный круг. Я даже представить не могу, как справлялась бы одна.
Он большим пальцем нежно гладит мою руку.
— Но?..
— Но родить ребёнка — это не мелочь. Я не... — я тяжело вздыхаю, чувствуя, как внутри становится пусто от всех этих сложных истин. — Я потеряла столько себя в то время, когда пыталась сохранить и своего ребёнка, и свой брак. Мне страшно даже думать о том, чтобы вернуться туда снова.
Он надолго замолкает.
Я чувствую, как мы подходим к той части свидания, когда всё начинает рушиться. Когда, разочарованные, мы соглашались разойтись, понимая, что не подходим друг другу.
На самом деле — разочарованные тем, что вселенная снова не свела нас с тем, кто зажигает наш внутренний свет.
Но дело в том, что Сойер зажигает мой свет. Он всё понимает. Он понимает меня. И, кажется, моё нутро — душа, сердце, как хочешь назови — наконец начинает принимать этот факт.
Это всё не укладывается в наши привычные представления о счастье. Для него счастье — это жена, дети, семья. Для меня — свобода и самопознание.
Но в итоге разве мы не хотим одного и того же? Любви? Разве не хотим любить и быть любимыми? Думаю, мы обе верим, что именно любовь делает жизнь настоящей. Да, бывает разная любовь — к детям, к друзьям, к родителям, к братьям и сёстрам.
Но романтическая любовь тоже имеет место. И немалое. Я бы соврала, если бы сказала, что больше не хочу её найти. Я думаю о том, чему хочу научить Джуни: оставаться открытой, позволять себе любить и быть любимой.
— Я прекрасно понимаю, о чём ты, — наконец говорит Сойер. Он говорит медленно, тщательно подбирая слова. — Очевидно, я сам не проходил через беременность, роды и восстановление. Я преклоняюсь перед женщинами, честно. За то, через что вам приходится проходить. Вам никто и близко не даёт столько признания и поддержки, сколько вы заслуживаете.
Он сгибает руку и переплетает наши пальцы.
— А одиночество, которое ты чувствовала без помощи мужа... я даже представить себе не могу.
У меня перехватывает горло.
— Спасибо, что сказал это. Мне... не то чтобы нужно было подтверждение. Мне важно, что меня видят. Что слышат. Обычно мамами мало кто всерьёз интересуется. Да и родителями вообще.
— Абсолютно согласен, — он крепко сжимает мою руку. — Слава Богу, что мы есть другу у друга.
Слава Богу.
Если я раньше и не влюблялась в Сойера, то сейчас — точно да.
Мы держимся друг за друга, как за спасательные жилеты посреди шторма. И он всё равно остаётся достаточно смелым, чтобы идти со мной глубже.
Остаётся открытым. Остаётся мягким. Хотя ему было бы проще и безопаснее закрыться.
— Похоже, ты тоже был одинок, когда Лиззи не могла быть рядом так, как тебе это было нужно, — наконец говорю я. — Я знаю, твоя семья за тебя переживает.
Он усмехается.
— С чего ты взяла?
— Молли говорила, что у тебя был тяжёлый путь. Я понимаю, что твои братья сводят тебя с ума...
— Если честно, это просто Дюк. И Райдер. И Кэш, когда он ворчит и злится. Уайатт... ну, он мне стал нравиться после того, как встретил Салли, — говорит Сойер.
— Но ведь видно, что они о тебе заботятся. Уверена, они стараются тебе помочь. И уверена, ты им не позволяешь, потому что считаешь, что должен помогать им.
— Чёрт возьми, почему ты... ты просто... ты умная, да? — он смотрит на меня и широко улыбается. — Сегодня вечером я позволил Кэшу и Молли помочь мне, — добавляет он. — Маленькие шаги. Любить своих людей — вот в чём я по-настоящему хорош. И меня буквально выворачивает наизнанку, когда я думаю, что подвожу их или обременяю.
— Ты никого не обременяешь тем, что ты человек, Сойер.
— Умом я это понимаю. А сердцем? — он тяжело вздыхает. — Тут нужно ещё поработать.
— Главное, что ты движешься в правильном направлении.
— А в каком, интересно? — он смеётся. — Потому что сейчас я ужасно запутался. Я думал, что знаю, чего хочу...
У меня сердце колотится в груди.
— Я тоже думала.
— Ты заставляешь меня задуматься, вот и всё, — выдыхает он.
Я ловлю его взгляд.
— Это никогда не бывает плохим.
— Нет.
— Хотя иногда можно и переборщить с мыслями, — я поднимаю голову и слегка прикусываю его челюсть. — Может, стоит дать мозгам отдохнуть и позволить телам поговорить за нас?
Он смеётся — глухо, глубоко, приятно — и, молниеносно перекатившись, оказывается сверху, раздвигая мои ноги своим коленом.
Проводя губами по моей шее, он шепчет.
— Пока мы ещё разговариваем, меня всё устраивает.