Какая, думаю, разница, чем все кончилось?! Кончилось — и слава богу!
А началось с того, что ей группа сложная попалась — прилетела к нам после среднеазиатского наследования достопримечательностей. И здесь у них конечный пункт. Отсюда они после экскурсии по дворцам и паркам домой, за кордон возвращаются. Вике группу передают из рук в руки. Из Душанбе. Сразу из самолета в экскурсионный автобус.
Перепад времени, перепад давления, перепад температур. Главное, перепад кухни! Так что автобус каждые десять минут отклонялся от маршрута. А потом и вовсе про дворцы и парки забыли. Только и делали, что отклонялись. Сердцу еще i можно приказать. Но не желудку... А что делать?! Суровая проза жизни. Вся группа, надо думать, очень обогатилась впечатлениями.
А кончилось все тем, что в аэропорту одного не досчитались. Уже посадка, уже грузиться пора! А типа в мохнатом пиджаке нет! Того, который с собачкой. Он ее специально привез. Показать ей, каково у нас. Она у него с самого начала в кармане пиджака торчала. Маленькая такая. Высовывалась, тяфкала, мордой вертела.. . И вот оба сгинули.
Вся группа лопочет. Вычисляет. Варианты предлагает. Где потеряли? Где метро и площадь! Нет, тогда еще тяфкала!.. Где кони, где река! Тоже тяфкала... А где другая река? Мойва, да? Тяфкало, тяфкало!
А шофер уже усвистел. С другой группой. Только что прибывшей. Поэтому Вика мне и звонит... Она понимает — РОНО! Она понимает — проверяющий! Но ей-то что теперь делать?!
Интересное дело! Я-то чем могу помочь?! Мне:-то что теперь делать?!
В сортир сходить! ОНА НЕ И-РО-НИ-ЗИ-РУ-ЕТ!!! Что же ей — мужиков за рукав ловить у входа и просить посмотреть кретина в мохнатом пиджаке с мордой сбоку?! Да смотрели уже в аэропорту! Из его группы люди смотрели! Нет его там! А группу уже в самолет надо сажать! Он, скорее всего, по дороге потерялся где-то!
— Так ты сможешь подъехать?! Или нет?!
— Вот вы тут стоите, а у вас, чтобы вы знали, проверяющий сидит. Вы тут звоните, а телефон, чтоб вы знали, один на нею учительскую. Вы тут болтаете, а нам, чтоб вы знали, должны звонить насчет сводной ведомости по успеваемости. Вы тут прохлаждаетесь, а до звонка., чтоб вы знали, осталось всего десять минут. А вы...
Эх, жизнь позвоночная! От звонка до звонка! Успеваемость! Нет, не хватает у меня успеваемости для беготни по деликатным заведениям и одновременного высиживания выпускников.
Молчим в трубку.
Помолчали.
Отбой.
„Какой-то не пробивной! Или прикидывается. Турне ему до лампочки, понимаешь! Помощи от него никакой. Тогда пусть хоть не мешает. Щенков приручать. Я же их все равно на дистанции держу. Можно подумать, нужны они мне очень! Как же!.. Но должен ведь из них хоть один проявиться! Чтоб настоящий! И чтобы турне сделал.."
... Доплетаюсь. Звоню. В дверь. Вроде, в свою.
Какой-то за дверью нестройный шум и тяфканье. Значит, нашла своего собачника.
Открывает. Молчит. Нехорошо молчит. Я в ответ тоже нехорошо молчу. Не до легкой иронии с хитрым видом.
А в комнате — десяток откормленных мордоворотов. Все ходят и только и делают, что любят выпить. И все по-английски говорят. С ума сошли!
Один только по-русски пытается что-то сказать. Вот он-то этот самый иностранец и есть, оказывается. А остальные — сочувствующие Викины коллеги набежали. Из щенков.
— Да брось ты! — утешают. — Да брось!
На меня никак не реагируют. А чего на меня реагировать?! Ради родной жены в сортир сходить не мог! А вот они ради родной сотрудницы — могут. И теперь имеют право ее по плечу гладить. „Да брось ты!“ — имеют право говорить. Языками зажигалок своих макаронных ее дрожащую сигарету лизать.
А она имеет право курить. Хоть и не курит. Но курит в данном случае. Вот как я ее обидел! А щенки не унимаются:
— Да брось ты! Подумаешь, накрылось твое турне! Годика через два забудется все — и поедешь!
— Да брось ты! Нашла из-за чего! Из-за всякого придурка так расстраиваться!
Интересно, кого щенки имеют в виду? Иностранец, во всяком случае, отрешенно исследует наши кактусы. Говорит: „Ит ыз бьютыфул!“ Своего щенка из кармана вытягивает. Гляди, мол: как дома! Его щенок как раз где-то там родился. Где кактусы. Он и стал сразу чувствовать себя как дома — обнюхивает, лапой задней пистолетики делает.
А я как не домой пришел.
Щенки Викины волком смотрят на меня. Душевную рану своей коллеги зализывают и еще больше растравляют:
— Мы тебе зато такое привезем из турне!
— Уйдите! — головой трясет. — Отстаньте! — плечами дергает. — Оставьте меня в покое! — сигарету комкает.
У нее большое горе. У нее теперь задробят турне из-за отставшего иностранца, а вы пристаете!..
Г-горе у нее! Щелкаю дверью в свою комнату, спиной валюсь на тахту. Шумно дышу, как после кросса. Г-горе у нее!
Раньше у нее горе было, что в дом приличные люди приходят, а у нас даже мебели приличной мет. И я забираюсь в непролазные долги — зато теперь ее щенки обитают на фоне престижного „Людовика". Г-горе!.. По башке ее не било еще никогда! Ранимая она! А я этого не замечаю, только и делаю, что очень ее обижаю!.. А что мне сделается?! Я ведь не ранимый! Такого поранишь, как же!. Только и знаю, что измываюсь над ней с хитрым видом... Вот разве когда пластом ляжешь и не встанешь, тогда она что-то заметит. Может быть. И может быть, поймет... А то — горе у нее, поездка за макаронами сорвалась!... Нет, не заметит она, даже если я — пластом. Скорее вспомнит, что какой-то твари лягушечной воду сменить надо!
Зло меня берет, и я беру с „Людовика" пачку. Пусто смотрю перед собой, пусто курю. Собой не владею. Слышу, как за стенкой щенки Викины восвояси разбредаются.
Разбрелись. Пусто. Один только иностранец по-русски Вике извиняется, что он не стеснит, что он коврике может со своим догом расположиться, что утром он сразу „самольет флай эвей". Голос у него сочувственный. Тоже Вику жалеет.
Эх, меня бы кто пожалел!
Полупрозрачный Виллс третий палец загибает:
— Сигарет курил? Сам хотел?
ЧТОБЫ СОПЕРЕЖИВАЛИ, ЕСЛИ МНЕ ПЛОХО. ЧТОБЫ ЛЕЧИЛИ, ЕСЛИ Я БОЛЕН, ЧТОБЫ СОСТРАДАЛИ.
А вот это уже не так!! Не совсем так. Совсем не так!
Или так?
Ведь бессильно бесился. Какие-то неоформившиеся, зыбкие, непрофессиональные сигаретные кольца испускал в потолок. В голове такие же мысли плавали. Даже не мысли, а...
Щенки — чтоб их!.. Г-горести „макаронные"!.. „Л-людовик“ престижный... уже давно не: престижный. „Людовик I". Щ-щенок на хвосте зарубежную новость притащил — там, у них „Людовик II" в каждом доме. Значит, мне скоро предстоит объявление вешать. С руками оторвут. А „Людовика II" Вике устроит вся ее свора. Сколько их, Людовиков, всего было? Семнадцать? Восемнадцать? Охо-хо! И волочь все опять на себе... Вот лягу пластом. Камбалой на песочке... Что она тогда будет делать? Когда, наконец, не ее, а меня надо будет откачивать... И чтобы ни руки не поднять, ни голоса подать.
Короче...
— И грохот вдруг среди ночи! Вскакиваю на постели, руками по одеялу хлопаю. Как из глубины вынырнула. Ничего не соображаю. Потом соображаю — моего-то нет! Куда-то делся! А тут — грохот. Может, забрался кто? Дергаю торшер — никто не забрался. Зато мой-то лежит рядом с тахтой, ты не представляешь! И рука висит! Неподвижно! Глаза закатил, рот разинул — как лев в граните!.. Нет-., это я сейчас так рассказываю, а тогда — ты не представляешь! Я его пальцем тыкаю — а он холодный!!! Как лев в граните! Что со мной бы-ыло!!!
...После вчерашней волны щенков накатила вторая волна. Гидр. Вику утешать. Уже не по поводу иностранца с собачкой, а по моему поводу. По-русски утешают. Чтобы и я всю подноготную понимал. Чтобы я знал — все эти штучки, которые я выкидываю, гидрам давно известны...
— Ты не представляешь! Я его всю ночь в чувство приводила. Ты не предтавляешь! И это потом еще раза три повторялось. А на четвертый я его поймала. Ты не представляешь!.. Он ночью встанет, не спится ему что-то. На балкон выйдет, сигаретку выкурит. Возвращается, потоптался, прицелился, чтобы башкой об угол не приложиться. И — бу-бу-ух-х!!! Замер!.. Ах, ты! — думаю. Театр одного актера! Весь вечер на манеже! Сердечник долбанный! То-то он мне мужественно зубами выскрипывал, что „скорую" — ни в коем случае! Мол: сам! Симулянт! Ты не представляешь! На балконе ведь свежо — вот и холодный!.. Принципиально не проснулась! А он полежал и встал. Снова — бу-бу-ух-х!!! А я себе сплю без задних ног! Ты не представляешь... С той ночи выздоровел как миленький!