И гидры всем квинтетом втолковывают, что мужики вообще сплошь симулянт на симулянте, что попробовал бы кто из мужиков родить, тогда бы узнал. Что мужики любую царапину за сабельный удар наотмашь воспринимают. Что мужики...
А я лежу. Пятна. В глазах — разноцветные. И по всему телу тоже. Это не сразу. Это к утру.
Сначала всю ночь — самолет на посадку. Вверх-вниз. Пустоты внутри, в диафрагме... Шлеп-шлеп. Ванная. Сосредоточенное нависание над раковиной — лбом в зеркало, вцепив руки в фаянс. Ничего себе, собачка! С-собачка!!!
Она меня сразу, гадюка, укусила. Как только я открыл. Я сразу открыл. Как только Вика, звукопроницая стену, сказала этому собачнику:
— Какой может быть коврик? Когда есть отдельная комната! Сейчас только муж! Закончит в ней прибирать!
Понятно. Позвучал мебелью для правдоподобия — прибираю. И открываю. Собачка носом: шмыг! Тяф! Цап!
Ай, ой, уй! Иностранец забулькал, „насорил" кучей извинений, засуетился.
Ну, йод... Не унимается!
Иностранец тоже не унимается. Объясняет, что его дог не выносит табачного дыма именно от индийских сигарет. И если бы он знал, то прицепил поводок. Дог не унимается: тяф-тяф!
П-поводок! Приподнять бы эту собачку за поводок на вытянутой руке, раскрутить на манер спортивного снаряда молота и — за горизонт! И чтобы затихало вдали: тяф!! тяф!! тяф! тяф... тя... Тишина.
Только все наоборот. И уже не меня увещевают (я ведь пострадавший, я!), а собачника зарубежного:
— Да не стоит принимать так близко к сердцу! Да ерунда все это! Ну, что вы!
Что — он?! Он — ничего! Он со своей септической гадюкой уже наверное в своих кактусах гуляет. А я ... выслушиваю гидр. Для меня ведь все говорится. Подразумевая: хватит куражиться! встал бы лучше, кофе намолол!..
Я того парня хорошо понимаю. Который, охладившись, ронял себя на пол. Ничего такого ему от жены не требовалось. Самую малость. А то...
Повсеместно насаженная семейная взаимоироничность, ипподромные похлопывания друг друга по затылку. — Однажды я умерла, как ты стирал! — Какая же ты дура!
— Что-о?!
— То есть... м-м-м... Какая же ты... не дура!
Ну и вот... Самую малость!
„ ...А тогда он меня вообще под корень подкосил! Когда свалился как подкошенный! Всегда здоровый был, как наглядное пособие! И на тебе!..“
Да! Хочется! А что?.. Упал, ранен, болен, перебой! И чтобы душераздирающий крик, чтобы ладонь под затылком, чтобы бульон ложками: глыть-глыть, чтобы: все хорошо, мой хороший, все хорошо, чтобы: о чем вы вообще! у меня муж упал, ранен, болен, перебой! Чтобы...
Ну и вот. Самую малость!
Виллс мой небритый знает. Флюиды втягивает, как кит планктон. Отсеивая все лишнее. Вот и получи.
Холодно-горячо. Холодно-горячо. Никак. Снова пятна. Снова холодногорячо. Снова никак. Никак, нет?
Нет гидр. Уже нет. Уже дошло до них, что я не Смоктуновский — так сыграть. Что я не вживаюсь в образ, а сживаюсь со свету. Что-то в этом роде происходит.
Это очень удачно получилось! — заклинаюсь. Это оч-чень удачно! Ка-ран-тин! Щенки своих мокрых носов к нам не сунут — им турне всяческие предстоят, а тут загадочно-инфекционный. Болеть мне и болеть. Времени — до первого сентября. Пока Минька от моих из Баку не вернется к школе. А пока пусть у бабушки с дедушкой объедается витаминами. А то здесь какие фрукты-овощи?! Картошка в пакетах и черноплодная рябин? в банках. Нет, это очень удачно получилось! Почти два месяца. С Викой.
Без щенков. О чем вы: вообще! У нее муж упал, ранен, болен, перебой! Глядишь, стабилизируется все. Будем надеяться. Поживем — увидим. Если выживем. Ай, с-собачка!..
— Это очень неудачно получилось! — говорит Вика. — Как же тебя угораздило! Вот черт!.. Ты меня слушаешь? Я насчет врача. Как ты себя чувствуешь?
(Хорошо! Отлично! То есть плохо... Снова — холодно-горячо. Но главное, что ты, Вика, чувствуешь! Что вибрация в голосе! Что „насчет врача“! Без разбавленного опытом гидр: „а я себе сплю!“).
— Так вот... Понимаешь, мне Влазнев сказал... А он точно сделает, у него есть „волосатая рука“ где надо... Ну, Влазнев! Ты знаешь! Он еще к нам приходил. Года два назад. Не помнишь? Солидный такой, в пиджаке...
(Какой-такой Влазнев? Солидный... В пиджаке... Что же ему — в трусах приходить, чтобы несолидным?.. Холодно-горячо. Никак. Пятна разноцветные...).
— Турне!.. Сказал, что даже без вариантов. Сказал, что даже не думай!.. А если врача, то карантин... Ты меня слышишь? И снова я не попаду... И группа, Влазнев сказал, очень легкая. И таблеток привезу. Там есть. Как раз противособачьи... У нас их все равно нет, потому что таких собачек нет. Врач только запрет на карантин, а толку никакого. А?.. Тем более, у тебя ведь последний экзамен был? Ведь последний? Вот видишь! И бюллетень не нужен! И Минька пока с твоими в Баку! А?.. Турне всего на две недели. А?.. Ты не думай, со мной ничего не случится. Тем более, Влазнев едет старшим группы... Ага?! А я тебе пельменями морозилку набью. Ага?!
(Морозилка... Кипяток... Холодно-горячо... Турне. Влазнев. Какой-та-кой? „Волосатая рука“. Павиан. На двух лапах. А когда надо первым успеть и урвать, третьей лапой для скорости помогает. А там и на четвереньки. И опять все сначала... Влазнев? В пиджаке? Это который с „телепатией", что ли? Два года назад?..).
— Он как раз там все знает. Он не первый раз. Кстати, и аптеку, где таблетки противособачьи есть, сыворотка специальная. Не можешь ты его не помнить. Еще который с „телепатией", ну?! Ага! Вспомнил? Ты, кстати, тогда его очень обидел. Очень! Видишь, а он тебе сыворотку. Несмотря на то, что ты всех нас обидел тогда!
(Сыворотка. Навыворотка. А катись ты!).
„... Я ему в сиделки не нанималась, между прочим! Да! Лежит и всем своим видом права качает! Влазнев уже с машиной ждет, опаздываем!.. Он, главное, еще и вид делает, что никак не вспомнить, про кого это я! Сам все время провоцировал. Оставляет одну с щенками и подмигивает на прощанье!.. “
Укатилась. На две недели.
Все две недели без продыху телефон мужским голосом разговаривал. Щенячьим.
— Ее нет!
<—Извините.
— Ее нет!
— Простите.
— Нет ее!
— Да-а?
— Ее нет!
— А-а-а...
Как Минька говорит: сколько народу в телефоне накопилось, которым мама нужна.
А вернется — и сразу: мне никто не звонил? а когда? а кто?
Не знаю. Не телепат. Хотя солидный и в пиджаке Влазнев пытался два года назад доказывать мне обратное. Ма-аленький психологический практикум! Повальное увлечение за кордоном! А давайте, проверим!
— Викуша! Значит, твой муж выходит за дверь, а мы все вместе задумываем предмет. Он возвращается, и мы все думаем этот предмет. Пусть попробует угадать.
Я тогда безропотно выхожу за дверь — пусть солидный Влазнев со стаей щенков развлекутся. И пробую, вернувшись, угадать. С первой попытки угадываю непочатый „Мартель". Потом — салями. Потом — камамбер. Потом — шпроты. И прочие деликатесные разности, которые Влазнев от щедрот вывалил. Со своими харчами в гости пришел. Наверно, там, за кордоном, так принято. И с деликатесами там, за кордоном, — не проблема. Он и привык. А я их всех угадываю.
— Не может быть! — надрывается большой щенячий сбор.
— Не бывает! — надрывается Вика.
— Викуша! Твой муж феномен! — надрывается Влазнев.
А феномен все угадывает и угадывает. И уносит на кухню все, что угадал. Чтобы не мешало думать над следующим предметом, чтобы в сознании феноменальном не укладывались.
Только когда вся развеселая орава осознает, что сидит за пустым столом с полной пепельницей, тогда перестает корчиться и любопытствует, что там на кухне делает феномен. И видит: сидит феномен, стоит сильно початый „Мартель", лежит поросячья веревочка от салями, изъеденный камамбер, весьма поредевшие шпроты... Присаживайтесь!