— Ну нагадай,— соглашается Семен,— если не лень и если делать нечего.
— Ну вот, значит,— начинает человек в галифе,— кесарю кесарево, а Семену чтоб всегда семеново. Хлопоты тебе, Семен, через дом твой предстоят, и сердечный разговор с пиковой дамой выпадает.
— Ну,— говорит Семен,— я думал, чё путнее, а это-то я и без тебя знаю,— сказал Семен так человеку в галифе, валун обполз, в бинокль огляделся и стал спускаться с Кудыкиной горы.
Вот тут-то крепкий сон и поборол сновидение, вот тут-то уже не дремал Семен, а спал, заглушая бубенец и путая Гнедка своим храпом.
Костя проснулся, но проснулся не потому что выспался, а потому что замерз. Его трясло — как от озноба, так и с похмелья. Паскудно было на душе, так паскудно, что пожелал вдруг Костя выругаться, выругаться и шлепнуть Марью по заднице за то, что стянула та с него на себя всё одеяло и опять закрыта в доме все ставни. И выругался. И шлепнул. Но тут же и похулил себя за поспешность, решив, что нынче снова, вероятно, где застало, там и заночевал, а не дома. „А вода-то почему? “ — подумал Костя, приподнявшись и выжимая намокший рукав фуфайки. Привычный ко всевозможным вывертам судьбы и не считавший жизнь вечным праздником, Костя с осторожностью бывалого человека принялся ощупывать всё вокруг. „Ну, в похмелье-распохмелье!! — никаких стен рядом, внизу — вода какая-то? — Никогда еще так не ночевал". От охватившей горечи захотелось сплюнуть, но Костя сдержался. „Нары — не нары?.. А это? Да это ж колокольчик. А это?.. Да это же гремят поводья". Руки его тут же признали телегу. Значит, как сел он на нее у Гришкиного дома, так до сих пор и не слазил. „Да это чё ж такое! Они чё, гады, меня на улице ночевать оставили?!. Или еще не приехали? Ну а пашто тогда стоим? Вода?.. Семен. А где Семен?" Костя нащупал сапоги Семена и подергал за голенище.
— Семен... Семен... Семе-е-о-он,— позвал он, но на всякий случай шепотом.
— А?
— Чё ты орешь?
— А?
— Мы чё, приехали?
— Приехали? — судя по шороху, Семен чуть приподнялся.
— Я у тебя спрашиваю!
— Костя, это ты, Что ли?
Костя задумался, но ненадолго, и ответил:
— Я, наверное.
— А кум где?
— Пока не видел... Может, и здесь где-то. Ты мне скажи-ка, где я сам.
— Не знаю.
— А кто знать должен? Не я же правил.
— А не у кумовых ворот? — предположил Семен.
— Ладно, я у кумовых ворот, а ты где?
— Бредишь, что ли?.. Где я. Вроде там же, где и ты.
— А я где? — не унимался Костя.
— Вот ты... если это ты? Голос чё-то у тебя...
— Голос как голос. А вода почему?
— Какая вода?
— А ты потрогай-ка... да не меня, глаза-то выткнешь.
— А кого? . ' .
— Вокруг себя потрогай, да ноги не опускай.
Вода была под самое дно телеги. Не промок Семен только благодоря дождевику.
— Идрит-твою-мать!
— Тише ты... Дак чё, на самом деле не знаешь, куда завез? Не помнишь ни хрена, или дуру строишь?
— А чё мне помнить-то?
— Мы от Гришки поехали?
— Поехали.
— Поехали. А куда поехали?
— Я — за кумом, ты — за поросятами.
— В Чалбышеву, значит.
— Слушай, а мы не в Кеми?! — предположил опять Семен.
— Тише — это раз, тут и так слышно,— сказал ему Костя,— а два — ты чё, совсем, что ли рехнулся? Кемь-то, слава Богу, в трех километрах от дороги течет, само мало, ближе нигде и не подходит.
— А вода?.. У кумовых ворот такой лывы... после дождей-то разве что...
— Так вот... От Гришки-то поехали?
— Поехали.
— Ну, это я помню... помню, что на телегу залазил. Дак а потом?
— А потом... да слушай, чё ты привязался... Ехали... Разговаривали.
— По дороге?
— По небу, падла! — Семен рассердился.
— А ты не кипятись... Может, в лес съехали?.. Ну ладно, а дальше?
— Что — дальше?
— Ехали, разговаривали, а дальше?
— А дальше... Мужик с гармошкой.
— Чё за мужик, откуда? — удивился Костя.— Я никакого мужика чё-то не помню.
— A-а, нет,— вспохватился Семен,— мужика не было... у меня был, а у тебя не было.
— Как это, у тебя был, а у меня не было?
— Ну, так вот... Костя, может, мы того?..
— Кого — того?
— Ну, это дело... Может, померли? Как Серафим Дураков. Я слышал...
— А конь — тот тоже с нами, чё ли, помер...Ну-ка, потише.
— А?
— Собаки?
— Это?.. Собаки,
— Охотники?
— Да ночью-то...
— А у избушки?..
— Собак сильно много. Не видывал по стольку у охотников. Деревня, наверное?
— Семен.
— А?
— Во-он.
— Чего — во-он?
— Огонек.
— Да? Где?
— Да вон же.
— Да где? Я вижу, что ли, куда ты тычешь.
— Вот... на мою руку, вот... палец мой... Чувствуешь, куда показывает?
— Ну у тебя и палец.
— А чего?
— Да ничего... как огурец. Ну?
— Видишь?
— Ни хрена... темно всё только.
— A-а, тебе, наверно, зад Гнедков мешает?.. Сюда попробуй-ка... давай чуть сдвинься-ка... во... Палец как палец, пальцев не видал.
— Видеть-то видел, но не щупал так, в потемках.
Семен наклонился к Косте, поискал глазами и заметил вдалеке мерцающий огонек.
— Высоко... как на небе будто.
— Ну не на небе же! А может, на горе?
— Такое может быть... ведь не на небе же. Чё это за деревня? Или заимка чья?
— А если это Кемь, то мы в...
— Чё эта Кемь тебе далась! Не могли же мы сорок километров проехать. Не двое же суток ехали.
— Не могли?
— Ну сам-то пораскинь.
— Да. Если это Шелудянка, то... ну да, в полено-мать! Ну как же это сразу-то я не допетрил. Чалбышево! И точно что. А огонек, парень, на яру,— Семен почувствовал на руке вожжи и зло хлестнул ими всхрапывающего Гнедка.— Куда ты нас завез, придурок бешеный?! Ишь ты, холера! Так и утопить мог. Нарочно, наверное, падла.— Конь, испугавшись, рванулся, но сдвинуть с места телегу не смог.— Тпр-р-рр! Не утопил, дак утопишь... как котят. Куда тут плыть!
Говорили они уже громко.
— Семен, давай-ка спичку,- что ли, чиркнем, посмотрим хошь. Мои-то промокли, конечно... так и есть! У тебя сухие?
— Вроде бы сухие.
Огонек осветит их лица. Приятели взглянули друг на друга, а затем, прикрыв ладонями от огонька глаза, стали осматриваться.
— Вроде трава блестит, ли чё ли?
— Трава вроде.
— Трава. Она же почти у гнедковой морды!
Семен обжег палец и поспешно .бросит спичку. Слышно было, как, угасая, та зашипела на воде. Стало будто бы еще темней.
— А сзади? — спросил Костя.
— Сейчас,— отозвался Семен, возясь с коробком.— Руки, как крюки, мать бы их.
Вспыхнула спичка.
— Ого-го! Ни шиша тут не разглядишь. Одна вода. Поехали вперед, на берег.
— А это не остров?
— Ну и хрен с ём, что остров. Не в воде же сидеть. Остров, дак хошь костерок разведем... Да и огонек-то все равно там.
Семен стегнул коня.
— Эх, мать твою, кобылу... Н-но-о-о... нн-ну-у-у... Эй, чтоб тебя спучило.
Колоколец верещал, будто издеваясь: тому лишь бы звенеть, а где, неважно. Гнедко перебирал в воде ногами, храпел от натуги, но вырвать колеса из засосавшего их дна ему так и не удалось.
— Вот, пропастина!
— Давай сойдем,— предложил Костя.
— Утонуть захотел! Здесь по пояс, а чуть в сторону — может, и яма. Не утонешь, дак простудишься — не июль-месяц. Да и пловец из меня...
— А мы по оглобле, а там прыгнем. Морда-то Гнедка, видел, почти над берегом...
— Верно, а, — оживился Семен.— Чё за деревня, хошь узнаем, а то как-то неспокойно, паршиво на душе, когда есть-то ты вроде есть, а где есть... подумать страшно... Чалбышево, дак к куму прямо. У него найдется, наверное, чем согреться,
— А конь?
— Да хрен с ём! Сам заехал, пусть стоит. А рассветает, вытащим... Навряд ли глубже засосет?
Придерживаясь сначала за спину Гнедка, затем за хомут и дугу, они прошли по оглобле.
— Посветь-ка,— сказал Костя, собравшись прыгать.
Семен зажег спичку, поднял ее над собой. Костя примерился и прыгнул.
— Ну и как, нормально? — поинтересовался Семен.