Поскольку я оказался чуть ли не самым грамотным, наша Зинаида Марковна назначила меня старостой. Я был очень смущен, подавлен ответственностью, не знал, что мне полагается делать и вернувшись домой, уединился под обеденным столом. Оттуда меня и извлекла Матрена, стыдя:
— Под стол залез, а еще староста.
Далее школа. Но о школе я не буду рассказывать подробно. Школа — явление общественное, она готовит среднего члена общества. В классе нас было сорок человек, программа для всех одинаковая. Программу должны усвоить все, стало быть равнение по отстающему, и школа быстро причесала меня, превратив вундеркинда в заурядного отличника.
Именно поэтому я так подробно останавливаюсь на дошкольном возрасте. Я анализирую задатки моего героя. Сейчас смотрю на него со стороны, совсем не ощущаю, что тот чудаковатый мальчонка — я и есть, даже с удивлением изучаю его каракули. Пожалуй, так можно сформулировать его вкусы.
Жадная любознательность. Стремление охватить все до самого конца. Охватить и продолжать. К Брэму добавляются рисунки небывалых зверей: волк хрыплый, крылатый чорт, бандитка страусовая, лихоманка обыкновенная. К планам существующих городов прибавляются планы несусветных, к атласу — карты небывалых государств, к биографиям подлинных людей — биографические сведения о неподлинных.
Далее жажда упорядочить знания, все расставить по местам, обозначив цифрами версты и даты. Мне кажется, хронологическая схема у меня в голове от того отрывного календаря. Не упоминал я: в научно-популярной сказке Рубакина „Дедушка Время" вычитал я, что у металлов есть номера: железо № 26, медь — № 29. Меня это ужасно заинтересовало. Оказывается, все вещи на свете пронумерованы. Но почему-то не спросил у старших. Только много лет спустя в школе узнал, что это номера химических элементов. И сразу химия стала любимым предметом, даже одно время я собирался стать химиком.
Карты, хронология, классификация, всеохватность и жажда продолжать за пределы известного — к чему это привело в конечном итоге, вы узнаете из последней главы, если у вас хватит терпения и интереса добраться до нее.
Но сразу отмечу. Теоретиком был тот любознательный паренек. Лошадей рисовал с упоением, проехать не решился даже и одного шага. Брэма знал наизусть (только первый том): обезьяны, полуобезьяны, насекомоядные, хищники, ластоногие, однокопытные, двукопытные, грызуны, хоботные, сумчатые, однопроходные... Всех мог классифицировать, как жюль-верновский Консель. Но когда предложили поработать в Зоопарке, отказался. Обозревать хотелось, возиться с одним хомяком не тянуло.
Глава 2. ВЕРХНЕЕ ТЕЧЕНИЕ
Итак, сначала я мечтал стать извозчиком: трусить по булыжнику с утра до вечера, каждый раз по новым улицам, наслаждаться ездой и никого не обижать — не торговаться, не уверять, что овес нынче дорог.
Потом решил перейти на технику — в вагоновожатые, кататься и кататься себе по рельсам в самые дальние края. О том, что стандартный маршрут осточертеет мне в первый же день, я не догадывался.
Затем, окончательно увлекшись географией, я дал себе слово стать путешественником. В ту пору меня больше всего привлекала Африка, вероятно потому что там водились самые крупные звери: львы, слоны, носороги, жирафы, гориллы, гиппопотамы. Я даже наметил себе исходную точку, на самом краю, у мыса Доброй Надежды, и оттуда собирался обойти пешком весь материк по периметру. Одно смущало меня: родиться я опоздал. И в Африке все уже открыто, и Северный полюс покорен и Южный, все проливы известны, и острова, и хребты. Мелочишка осталась на мою долю.
Но все же собрался я в опасное странствие — не в Африку, правда, а в Индию. Не сам придумал, это Дыня Горянов меня соблазнил.
Прозвище свое Дыня получил за странную форму головы, удлиненную — дыней, а на макушке у него было почему-то светлое пятнышко, как бы след от стебля. Отец его был комдивом, генерал-лейтенантом по нашему, и даже крупной величиной — ближайшим помощником ближайшего помощника Ягоды. О судьбе его догадаться легко. В прошлом он воевал с басмачами в Средней Азии, а там за горами маячила соблазнительно таинственная Индия; Лешка решил туда бежать и позвал меня с собой.
Дыня в отличие от меня увлекался только оружием, рисовал исключительно пушки и ружья и любил горделиво похаживать по комнате с какой-нибудь палкой, изображающей винтовку, а лучше всего — с отцовским пистолетом, фантазируя при этом о своих подвигах.