Дело было во втором классе.
Несмотря на несходство, а, может быть, благодаря несходству, мы подружились, и Дыня предложил мне бежать в Индию вдвоем.
Я соблазнился: ах, какие виды будут!
— К чему нам виды? — презрительно хмыкнул Дыня. — Мы будем искать приключения.
Девять лет было искателям.
Как специалист по географии, я составил маршрут, грамотный и совершенно несуразный. Предполагалось, что мы стащим лодку на Москве-реке, спустимся вниз по течению, по Оке и Волге до Каспийского моря, как-то переберемся на Аральское, оттуда по Аму-Дарье, а там и Индия рядышком, за горами.
Заманчиво!
Но все-таки, помечтав месяц, я со вздохом сказал Дыне, что не поеду с ним, жалко бросать маму и папу, они будут очень огорчены. Проявил рассудительность... и струсил немножко.
Дыня, однако, не утихомирился, разработал программу подробнее, составил команду, включив в нее, никого не спрашивая, шесть человек и раздал записки: „Будь готов 19-го числа". Лично я, повзрослев на полгода, отнесся к этой записке пренебрежительно, даже не сохранил ее для истории.
Однако всерьез ее восприняла мама Селедки.
Селедка — тоже прозвище. Чудаковатый парень был, поздний ребенок пожилых родителей. Отец его был очень известный человек, герой революции 1905 года, в честь него даже переулок назван в Москве. И однажды, когда учительница дала нам домашнее задание на тему: „Как мы питаемся дома“, идейный папа, чтобы не выделяться среди простого народа, велел написать сыну: „Едим картошку и селедку".
Как выяснилось на завтра, картошкой и селедкой у нас не питался никто. И с того дня, отныне и навеки, послушный Миша получил прозвище Селедки.
И этого Селедку великий соблазнитель Дыня вовлек в план побега в Индию. Мало того, к разработанному, маршруту прибавил роковое примечание: „Пищу добывать будем разбоем и грабежом".
Я тоже получил записку: „Будь готов 19-го числа".
И вот в роковой день 19-го я стою перед растерянной, с красными пятнами на лице, чуть не плачущей нашей Зинаидой Марковной.
И она, ничего не понимая, все лепечет: „Этот Миша их (Селедка), он совсем сумасшедший". А я, любимец ее, ничего не могу объяснить, никак нс могу сказать, что никто не собирался добывать пищу грабежом и разбоем, вообще и бежать не собирался.
Результаты были совершенно непредсказуемы. Я вдохновился и описал побег в Индию в стихах (более, чем посредственных), совершенно несправедливо взвалив вину не на Дыню-провокатора, а на несчастного Селедку.
Мой же отец, прочтя эти стихи, пришел к выводу, что у него действительно выдающийся многообещающий сын и надо поощрять его творчество. Тут же, немедленно, побежал в Столешников переулок в редакцию „Всемирного Следопыта", принес мне четыре номера сразу и подписку на целый год.
Так я стал страстным читателем лучшего нашего журнала фантастики и приключений, а затем и приложения к нему — журнала „Вокруг света" московского (был еще и ленинградский „Вокруг света"), где печатались с продолжением „Человек-амфибия" и „Продавец воздуха", и другие произведения А. Беляева. Так что шедевры эти я читал порционно, две недели ожидая, что же будет дальше с земноводным Ихтиандром. Кроме того, к тем журналам в качестве приложения давались 48 томов Джека Лондона, 24 — Жюля Верна и 24 — Герберта Уэллса.
Вот оно — мое литературное образование.
Кого благодарить — Дыню или Селедку?
Не помню точно, когда я твердо решил, что хочу стать писателем. Кажется, в шестом классе. Во всяком случае, в седьмом, проходя педологические испытания, нечто вроде определения коэффициента Ай-Кью, я написал, что намерен быть писателем или же химиком. Педологию, впрочем, осудили и отменили на следующий год. Наука о наследственных способностях никак не укладывалась в ведущую нашу идею: все решает среда; люди равны, все от рождения талантливы, каждый может все, если будет руководствоваться единственно истинным учением...
Но меня педологи еще успели испытать, проверили, силен ли я в синонимах и омонимах, много ли знаю прилагательных и умею ли проследить перекрещивающиеся кривые. А вывод сделали четкий: „Рекомендовать идти в химическое ФЗУ, или продолжать образование по химической линии".
Способностей к литературе не обнаружили. Может быть, и правда, к любому уменье приходит с усердием.
Писал я усердно. Писал стихи, сочинил детектив (прескверный), писал о школе, и, конечно, фантастику. Не самая первая, но вполне солидная по размеру повесть называлась „Первый Гритай". (Правильнее „грейт-ай“, я ошибся в произношении). Гритай был сверхчеловеком, представителем нового вида, следующего за Гомо сапиенс. И появился он по всем правилам науки, благодаря воздействию зноя и радиации при соитии его родителей. Я еще проходил генетику в школе, Лысенко не успел ее изничтожить.