Первого я перехватил в вестибюле Дома Литераторов, он приезжал к нам читать лекцию и очень жаловался на равнодушие к новым идеям. „Ах так, — подумал я, — именно он и должен поддержать мою идею". Он неосторожно дал мне свой телефон, с полгода я звонил ему, наконец, встреча была назначена.
— Вам надо обратиться в Институт Геронтологии, — сказал он.
Я сказал, что был там и объяснил, какая там обстановка.
— Верно, — вздохнул ученый. — Мы возлагали на этот институт большие надежды, но там уже сложились традиции, ломать их тяжело.
— Если я напишу статью или книгу, вы ее поддержите? — спросил я.
— У нас есть научная этика, — возразил он. — Мы не вмешиваемся в чужую область.
Второй академик сразу спросил: „Вы будете говорить со мной о Комарове?" Тоже дал телефон и после долгих переговоров переслал к третьему. Тот принял меня очень радушно, угощал дорогим коньяком, шоферу велел дожидаться у дверей, книжек своих надавал, сам он был физиком, но долголетием интересовался, считал, что в старости виноваты осколки молекул — радикалы, разрушающие гены. Я же полагал, что гены, как и все в организме, способны саморемонтироваться. И получил подтверждение от четвертого академика несколько лет спустя.
Третий же сказал мне: „Вы можете поехать к Брежневу? Если можете, попросите, чтобы он дал деньги на институт".
Пятый мог бы быть самым полезным. Пятый ведал организацией всей научной работы в медицине. Пятый сказал: „Это обширная работа. Для начала надо поставить координатора, чтобы он собирал предложения во всему миру".
— Ну поставьте координатора. Это ваша работа.
— Я уборщицу не могу взять сверх штата, — вздохнул академик.
Шестой, самый симпатичный, сказал добродушно улыбаясь:
— Никому не нужны преждевременные идеи. Когда дело дойдет до дела, выделят специалистов, они и предложат и подсчитают все, что надо.
Может быть, он и прав.
Чтобы сделать дело, нужно взяться за него.
Люди хотят. Люди ОЧЕНЬ ХОТЯТ долгой жизни, но палец о палец не ударят для долголетия внуков, детей и собственного. Главный порог — неверие в науку, в свои силы, в самих себя. И второй — милая старая инерция. Деды старели, прадеды старели, стало быть и нам полагается. И наиглавнейшее — шевелиться лишний раз неохота... даже для жизни.
Может быть, академик прав: люди сделают, когда возьмутся..
Но чтобы взялись убедить надо: показать, доказать, увлечь, переспорить. Вот этим я и занимаюсь: спорю, спорю, твержу: „Можно жить века! Руки приложить надо".
Предрассудки, инерция, лень — сегодняшние пороги сверхдолголетия. В другой главе я расскажу о порогах будущих. Пожалуй, они даже серьезнее, заметно круче.
Глава 7. РУСЛО БИОКИБЕРНЕТИЧЕСКОЕ
В середине 1955 года мне позвонил Анатолий Аграновский, тогда он ведал отделом науки в „Литературной Газете", и предложил написать статью о кибернетике за известного философа профессора Кольмана. Конечно, Кольман и сам мог бы написать, но ему было некогда, он готовил большой очерк для „Вопросов Философии", а „Литературка" хотела высказаться раньше. Меня же в редакции знали, я уже завоевал репутацию мастера писать статьи за ученых.
О кибернетике я был наслышан достаточно. Она считалась одной из закрытых, антинаучных наук, наравне с генетикой, демографией, психоанализом, социальной психологией и уж не помню чем еще. Почему кибернетика не потрафила правоверным марксистам? Во-первых, потому что родилась не в нашей стране и потому еще, конечно, что кибернетики пытались и социальные явления объяснить информацией и обратной связью — естественное желание каждой науки распространить свои законы на все на свете. Марксисты же твердо стояли на том, что все объясняется классовой борьбой, все классово, даже математика.
Профессор Кольман принял меня в Политехническом музее, был радушен, нетороплив, внятно объяснил мне, что такое информация, обратная связь, двоичная система и все прочее, что ныне знают все школьники. Я выслушал, записал и, оставаясь в своем амплуа, под конец спросил, могут ли появиться разумные машины? Сам-то я был уверен, что предела никакого нет и быть не может, что человек сумеет создать машину даже умнее себя.
— О, нет, — сказал профессор. — Машины могут быть на уровне червяка, не выше. У человека — сознание. Сознание — явление общественное (сказался философ). — Впрочем, замявшись, сам себе возразил: — Конечно, может быть группа машин... или сообщество машин и людей. Но в сообществе собак и людей нет же сознания.
Статью я написал, вскоре вышла он за его подписью, выражала его мнение, не мое. Отклики были разные. Один ревнивый специалист возмущенно писал, что никакая это не новая наука, давным давно он занимается автоматикой, не видит причин переименовывать знакомое дело. А рядовая читательница высказалась восторженно: „Я чувствую такую гордость за наших советских ученых, которые придумывают такое, что простому человеку и понять невозможно".