Жизнь замкнулась в треугольнике: работа—столовая—комната. В Балтийске, где резко преобладало мужское население, мы с Валей были на виду. Беспрерывно возникали знакомства, мы почти не успевали запомнить лица офицеров, добивавшихся ответного внимания. Один командир тральщика-стотонника, вся грудь в орденах и медалях, посвятил мне стихи, весьма пылкие, но изобиловавшие смешными ошибками („скажу тебе, как другу, я чувствую недугу“ — писал он, например). Другой ухажер, лейтенант с крейсера, был мастер рассказывать анекдоты, не очень приличные, но смешные. Иногда после ужина, отбившись от желающих проводить, мы с Валей гуляли по набережным — мимо разрушенных и уцелевших домов, мимо белого штабного судна „Ангара". Дойдя до красной башни маяка, поворачивали. Маяк бросал в сумрак вечера проблески сильного желтого света. Валя учила меня уму-разуму. Я помалкивала, думала о своей нескладной жизни. Вспоминала Ванины рассказы о работе ума „над сырым материалом жизни "... о том, что „чудовище-повседневность унижает все, что стремится подняться выше"... Стремилась ли я подняться выше? Не знаю. Твердо знала одно: с Ваней я бы поднялась...
Однажды в апреле мы смотрели в Доме офицеров новый фильм „Глинка". Фильм был так себе. Когда он кончился, мы вышли из кинозала и услышали вальс. Наверху, в танцевальном зале гремела радиола. Я предложила подняться. Валя снизошла к моему легкомыслию:
— Ладно, заглянем. Только на минутку.
Мы вошли в зал и остановились у стены. Под вкрадчивые вздохи саксофона кружились пары — черные тужурки и цветастые платья. Валя держала меня за руку, чтобы я не сорвалась в круг с первым, кто пожелает пригласить.
Желающие не заставили себя ждать. Двое офицеров направились к нам. Один был высокий, с вьющимися волосами, с таким, знаете, победоносным разворотом плеч. Второй — ниже ростом, остроносенький блондин. Валя крепче сжала мою руку.
— Разрешите вас пригласить? — услышала я вежливый голос. Я качнула головой в знак отказа. Вдруг увидела его улыбку, в ней было удивление, что ли... может, восхищение... не знаю... В следующий миг я выдернула руку из Валиной осуждающей руки и шагнула к капитану — у него были капитанские погоны с голубым кантом. Плавная волна вальса подхватила нас и понесла...
— Меня зовут Сергей, — сказал он. — Сергей Беспалов.
— Юля, — сказала я.
— Вы давно в Балтийске?
Я пожала плечами. В большом зеркале, мимо которого мы скользили, увидела свое растерянное лицо. Надо бы остановиться, причесаться... прийти в себя... А вальс наплывал, наплывал, и не было спасения. Валя меня загрызет, замучает нравоучениями... Вдруг я увидела ее желтую мелкокудрявую голову, покачивающуюся над плечом партнера. Валя танцевала с остроносеньким блондином! Весь ее вид выражал отвращение к танцу, к партнеру, который был ниже ростом, — и тем не менее она танцевала!
— Почему вы улыбаетесь? — спросил Сергей Беспалов.
— Просто так, — сказала я.
Мы стали встречаться с „капитаном Сережей", как я вскоре его прозвала. Он служил в авиаполку на косе, жил в поселке рядом с аэродромом. По воскресеньям приезжал в Балтийск на рейсовом катере. Мы ходили в Дом офицеров — в кино и на танцы.
Валя предупреждала меня:
— Смотри, наплачешься со своим капитаном. Погуляет с тобой, а потом окажется, что он женатый.
— Он был женат давно, до войны еще, и развелся.
— Развелся! Ну, смотри, Юлька. Я тебя предупредила.
Сергей, что ж скрывать, нравился мне. Открытая натура — мне это всегда импонировало. Конечно, ему было далеко до Вани Мачихина с его умом... Но Вани нет... Что же, в монастырь теперь записаться?
Весна сокрушительно растапливала льды, загромоздившие мою душу. Во мне что-то менялось, требовало исхода. Ах, Боже мой, не моя ли прабабка, в конце-то концов, убежала с гусаром?
Сергей рассказывал о своей жизни — о юности в Серпухове, об отце-священнике, о брате, убитом вражескими элементами, о том, как из-за плохого соцпроисхождения не был принят в летное училище — и все же добился своего, стал младшим авиаспециалистом. Попыхивая трубкой, рассказал о кровавых боях в Моонзунде, об обороне Ханко... Я поражалась — через какие муки и смертный ужас прошел этот рослый капитан с лицом, может быть, простоватым, но открытым, мужественным. Мне нравилось, что он сдержан, не лезет целоваться. Но втайне ожидала неизбежной минуты объяснения — и боялась ее.