— Ну и что? Парень хотел сам разобраться...
— То и плохо, что сам! Что может понять в философии безусый юнец? Ему и семнадцати еще нет. Дурак, вот и все!
Я вздохнула. Не знакомый мне дурак Васька арестован за чтение Маркса. Понять это трудно, но факт есть факт. Да мне-то что? Мне нужно, чтобы под ногами была не трясина, а твердь...
— Подполковник, который со мной беседовал, умный мужик. Понимает, что моей вины никакой. Он так и сказал: „Мы понимаем, что вы не виноваты. Мы, говорит, посоветуемся в политуправлении".
Еще прошла неделя, другая — вдруг Сергей мне заявляет:
— Юля, мой вопрос решен. Демобилизуюсь. Ухожу в запас.
— Тебя выгоняют с флота? — Я чуть не села мимо стула.
— Никто не выгоняет, — отрезал он. — Ухожу с правом ношения формы.
— Но ты же не виноват!
— Был бы виноват, другое было бы решение. А так... ну, арест сына тень на меня бросает. Неужели непонятно?
— Что я должна понять?
— Ты действительно наивна или разыгрываешь наивность? Ну, нельзя, нельзя с такой тенью на политработе! Да еще в ударном соединении!
— Не смей на меня кричать, — холодно сказала я.
Еще около двух недель заняло оформление бумаг. Перед тем, как начать укладывать вещи, я спросила:
— Так мы поедем жить в Баку?
— В Баку? — Сергей наморщил лоб.
—- У тебя есть какое-нибудь другое место?
Он покачал головой. Не было у него никакого другого места.
Глава семнадцатая
БАКУ. ЯНВАРЬ 1990 ГОДА
Трамвай тронулся, а я не села, слишком много набилось народу. А мороз ужасный. Я бегу за трамваем, а из-за стекла задней площадки смотрит на меня человек, у него высокий белый лоб с косо упавшей черной прядью и серые глаза. Бегу, задыхаясь, кричу: „Ваня! Не уезжай, Ванечка!" Молча он смотрит, как я бегу, отставая все больше... Трамвай уходит в туманную перспективу Невского... растворяется в вечерней мгле... и только тусклые шары фонарей... только отчаяние одиночества...
Я проснулась в слезах.
Еще не рассвело. Похрапывал рядом Сергей. Я лежала без сна, старая женщина на исходе жизни, и душа у меня заходилась от печали.
Эти сны... Сереже часто снится, как идут по каменистому склону женщины с кувшинами. А мне — мне снится Ваня Мачихин.
Окно за шторой чуть просветлело. Начинается новый день, шестое января, суббота. Я не жду от него ничего хорошего. Такой разлад в душе, в семье, что не хочется и начинать новый день. Я чуть не застонала, вспомнив скандал, разразившийся у нас в новогоднюю ночь.
Я позвала ребят встретить вместе Новый год. Ничего особенного не готовила, да и что приготовишь, когда ни продуктов хороших, ни настроения. Все же сделала салат, лобио, соте из демьянок (так бакинцы называют баклажаны). Нашлась и бутылка водки, а ребята привезли полусладкое красное вино „Кемширин“. Проводили старый год, послушали обращение Горбачева и, когда кремлевские куранты начали державный звон, выпили за наступивший. Олежка, получивший в подарок заводной автомобильчик, лез ко всем целоваться. Начался „голубой огонек“, мы смотрели, расслабившись, как московские знаменитости пытались поднять настроение нам, советским людям.
Позвонил Котик, поздравил с Новым годом, потом Эльмира пропела добрые пожелания и под конец сообщила, что Володя решил уехать в Москву, поживет там у Палочки. (Лала, старшая их дочка, давно уже проживала со своей семьей в столице.) По голосу Эльмиры я поняла, что она рада такому повороту. Все ее попытки устроить Володю на работу не удались — не срабатывали даже ее высокие связи.
— Володя уезжает в Москву, — объявила я, положив трубку.
— Ну и правильно, — сказала Нина. — А мы получили вызов в Израиль. Завтра, то есть, послезавтра пойдем в ОВИР.
У меня сердце заколотилось, когда я услышала это. Ну прямо пустилось вскачь. Что-то моя аритмия расходилась.
У Сергея глаза стали тусклыми, оловянными.
— Ну и что вы там будете делать? — сказал он резковато. — Да тебя раввинат и еврейкой не признает. Какая ты еврейка?
— Ну и пускай. Это там не мешает никому.
— Павлика пошлют в Южный Ливан воевать с арабами.
— Папа пойдет воевать! — подхватил Олежка. — Ух! Папа, тебе дадут ружье?
— Олежка, спать!
Я поднялась и, преодолевая сопротивление и хныканье маленького моего паршивца, повела в „кабинет", постелила ему на раскладушке, уложила.