— Баба, а я тоже буду воевать?
— Нет, родной. Надеюсь, что никогда.
Поцеловала внука и, выйдя на кухню, приняла полтаблетки анаприлина. Потом вернулась к столу. С экрана телевизора веселил страну кто-то из записных юмористов. Но его не было слышно. Нина, раскрасневшаяся, со злющими глазами, кричала:
— Ну и что толку в вашем социализме? Право на труд? Скажи лучше — право на нищенскую зарплату! На вечные нехватки всего, что нужно для жизни! Вечные очереди!
— Перестань, — сказал Павлик. — Мы же договорились, что...
— Вот где ваше вранье! — Нина полоснула ребром ладони по горлу. — Ваш развитой социализм! Ваша дружба народов, стреляющих друг в друга!
Я видела: Сергей, побагровевший, сейчас взорвется. Я схватила его за руку:
— Успокойся! Не надо, Сережа! Криком ничего не докажешь.
— Да, — сказал он неожиданно тихо. — Если люди не понимают простых вещей... что стыдно бросать свою страну в трудное время... то и не буду уговаривать. — Медленно повел взгляд на Нину. — Я не дам разрешения на выезд.
— То есть как? — опешила она.
— От тебя потребуют согласие родителей. Я не дам.
— Прекрасно! — закричала Нина. — Ну хорошо, тебе наплевать на нашу жизнь. Но ты что же, хочешь сделать несчастным своего внука? Чтоб он всю жизнь мучился, как вы с мамой...
— Мы не мучились, — вставила я. — Мы жили жизнью страны...
— Чтобы ваш внук кончил так же страшно, как бабушка Надя?!
Это уже было слишком. Я сказала, что в кабинете на диване им постелено, и вышла в кухню. Накапала в рюмочку валокордин...
Вспомнив все это ранним утром, я поняла, что уже не усну. Ну и ладно. Дома всегда полно дел. Подъем!
После завтрака Сергей сказал, что хочет мне кое-что прочесть.
— Ты кончил свои мемуары? — спросила я.
— Да нет. Далеко еще не кончил. Просто хочу посоветоваться.
По правде, не очень хотелось слушать его писанину. Я собиралась в магазин сходить, вдруг привезли какие-никакие молочные продукты. Но Сергей обидится, надуется...
— Ладно, — сказала я.
Он начал читать — о своей юности в Серпухове, об отце священнике, о гибели старшего брата-комсомольца в классовой борьбе... Все это, в общем, я знала...
Зазвонил телефон. Я услышала бодрый голос Володи Авакова:
— Тетя Юля, извините за ранний звонок.
— Ничего, Володя.
— Помните, вы говорили, у вас есть финские глазные капли, „котах-ром“. Не могли бы одолжить один флакон? Для бабушки.
— Конечно. Приезжай.
— Я заеду ближе к вечеру. Спасибо.
Сергей снова поднес к глазам толстую тетрадь. Не нравилось мне, что он на лбу собирает тысячу морщин. Такой был когда-то чистый красивый лоб...
— „Сейчас в моду вошло во всем сомневаться, — продолжал он читать. — Но если бы мы в те годы сомневались, что бы с нами было? Сомнение в правильности избранного пути пагубно! Мы бы не смогли построить первое в мире социалистическое государство...“
— Сережа, прости. Ты действительно уверен в правильности избранного пути?
— Абсолютно. — Он посмотрел на меня поверх очков, как строгий экзаменатор на тупого студента. — А ты что — не уверена?
— Не знаю... То есть, конечно, великая идея всеобщего равенства и все такое... Но почему она требует столько жертв?
— Странные вещи говоришь, Юля. Это же закон истории, что старые классы сопротивляются, когда строится новая формация.
— Но ведь новая формация оказалась... Сережа, все оказалось не так, как мы представляли. Не так, как виделось в наших девичьих снах.
— Девичьи сны! — Он хмыкнул. — Нельзя развинчивать, вот что. Вот объявили этот... примат общечеловеческих ценностей. Вместо классовых. И пошло-поехало... развинтился механизм... Нет, Юля, без жестокости у нас нельзя. Если бы твердой рукой...
Телефон не дал ему договорить. Я взяла трубку.
— Мама, — услышала скороговорку Нины, — большая просьба. Мы с Павликом должны уйти, ты приезжай, побудь с Олежкой, а к двум часам мы вернемся. Ладно, мам?
— Вечно у вас как на пожаре. Завезите Олежку к родителям Павлика.
— Гольдберги тоже не будут дома. Мама, очень прошу!
— Хорошо, приеду.
А теперь будет буря. Но Сергей только пробормотал что-то себе под нос. Мне показалось — выматерился. Никогда прежде я не слыхала от него этой словесности, он ее не любил.
На остановке я долго ждала восьмерку на сильном ветру. Троллейбус в сторону улицы Бакиханова не шел и не шел. Я плюнула и села в восьмерку, идущую в обратную сторону. Этот путь — по проспекту Нариманова, мимо Баксовета и Азнефти, — займет немного больше времени, вот и все. Однако на набережной, не доезжая до поворота на проспект Кирова, моя восьмерка застряла. Перед нами стояла вереница троллейбусов. Пассажиры выходили, я тоже сошла и направилась вдоль бульвара к углу Кирова.