Со стороны площади Ленина несся громоподобный шум митинга. Кто-то кричал в микрофон, рев толпы то и дело покрывал его слова. Я вышла к площади и остановилась, пораженная. Она, сплошь запруженная черной людской массой, было как огромная грудная клетка, извергавшая рев неутоленной ярости. На трибуне у южного фасада Дома правительства я видела плотную группу людей, кто-то кричал в микрофон. Среди незнакомых флагов полоскалось на ветру зеленое знамя.
Неподалеку от меня подняли страшный крик женщины. Одна, пожилая, с неистовыми черными глазами, что-то выкрикивала, выбросив вверх руку, показывая четыре растопыренных пальца.
— Что она кричит? — спросила я у стоявшего рядом дородного человека в хорошем пальто и шляпе.
Он смерил меня холодным взглядом и нехотя ответил:
— У нее четыре сына. Кричит, что всех четверых отдаст.
— Как это — отдаст? — не поняла я, но человек отвернулся.
Продираясь сквозь густевшую толпу, я пошла обратно, к набережной. Меня трясло от холода, от ветра с дождем. Только ли от холода?
Троллейбусы наконец тронулись. Я села и доехала до кинотеатра Низами. Торопливо шла по улице Видади и еще издали увидела у подъезда нашего дома красную машину. Поднялась на площадку бельэтажа. Из-за дверей Галустянов неслись крики — ссорились они там, что ли? Я позвонила к своим. Нина отворила, воскликнула:
— Неужели нельзя было пораньше? Мы опаздываем!
— Во-первых, здравствуй, — сказала я, снимая пальто и шапку. — Плохо ходит транспорт. Куда вы спешите?
— Мы записались на языковые курсы, — сообщила Нина, натягивая сапоги, дергая молнию. — Сегодня первое занятие...
— Что за языковые курсы?
— По ивриту. Родители Павлика записались и нас записали. Ну, пока! В два—полтретьего вернемся.
Они открыли дверь, и тут раздался пронзительный визг Галустянши. Я вышла вслед за Павликом и Ниной на лестничную площадку. Дверь Галустянов стояла настежь. Несколько черноусых парней вынесли из их квартиры телевизор. Анаит Степановна цеплялась за полированный ящик и визжала, один из парней отшвырнул ее ударом в грудь. Он зыркнул злыми глазами по нам, оттолкнул Нину, она вскрикнула. Павлик шагнул, заслоняя ее, и тут парень нанес ему быстрый удар кулаком в зубы. Павлик взвыл, пятясь и падая. Нина кричала, я тоже кричала, Анаит Степановна с отчаянным воплем устремилась за похитителями. За ней ковылял полусогнутый Галустян. Парни погрузили телевизор в красную машину, мотор взревел, и машина скрылась за углом улицы Корганова. Галустян хрипло орал им вслед:
— Амшара! Амшара!
Анаит Степановна, плача и стеная, повела его в квартиру. Оба они были не в себе, и пришлось мне звонить в милицию. Тем временем Нина в банной промывала Павлику разбитые кровоточащие губы. Павлик плакал. Злые слезы текли, исчезая в его бакенбардах.
— К черту... к черту, — с шипением вырывалось из распухшего рта. — К чертовой матери...
Нина уложила Павлика на диван, стянула с его длинных ног кроссовки. И он притих.
— Можно здесь жить? — Нина обратила ко мне бледное лицо со страдальчески поднятыми бровями.
Примерно через час к Галустянам приехала милиция. Меня вызвали как свидетеля. Младший лейтенант, толстый и неторопливый, составил протокол. Анаит Степановна плакала, Галустян лающим голосом обличал нынешние порядки, не дающие житья порядочным людям, которые...
— Номер машины какой? — прервал его милиционер.
Выяснилось, что номера никто не запомнил. Помнили только, что машина была красная. Лейтенант поцокал языком, сказал:
— Совсем плохо, что номер не знаешь.
Закончив составлять протокол, он важно прошествовал к двери. Я подумала, что Галустяны больше не увидят свой телевизор.
Домой приехала в четвертом часу. Не было сил стряпать, готовить обед. Сергей принялся чистить картошку. Лицо его мрачнело все больше и больше, когда он слушал мой рассказ о событиях этого дня.
— Нет власти, — сказал он. — Нет твердой власти. Тут Джалалов звонил, говорит, перед зданием ЦК собралась толпа, требует, чтобы Везиров ушел в отставку. И правильно. Разве это руководитель? Беспомощный человек.
— Как это — беспомощный, Сережа? У первого секретаря всегда было много власти. У него в подчинении милиция, войска, КГБ.
— Похоже, что они выжидают. Может, надеются, что власть перейдет к Народному фронту... Они могли бы в два счета со всем этим покончить. Разогнать митинги. Прекратить безобразия на границе с Ираном. Но они, кажется, выжидают. Черт те что!