— Знаешь, — сказала я, сама еще не осознав внезапную мысль, — пусть они уезжают, наши ребята.
— Да ты что? — уставился он на меня. — С ума сошла, Юля?
— Может, и сошла, — пробормотала я. — А может, не только я...
Вечером, около шести, приехал Володя. Заявил, что только на минутку, только за глазными каплями для нэнэ, — но я настояла, чтобы он, редкий гость, попил с нами чаю.
— Как ты расстанешься со своей обожаемой нэнэ? — спросила я за чаем.
— Что делать, тетя Юля? — поднял Володя на меня пылкие карие глаза. — Если б можно было, я взял бы нэнэ с собой в Москву. И родителей тоже. В Баку скоро станет невозможно жить.
Невозможно жить. Только и слышишь теперь эти страшные слова.
Я рассказала Володе о том, что видела на митинге у Дома правительства, о происшествии у Галустянов.
— Вам непонятно, что кричала про сыновей женщина, поднявшая четыре пальца? Очень даже понятно, тятя Юля. Она кричала, что отдаст всех четверых, чтобы только перебить всех армян. Идет страшная эскалация ненависти. Панахов и другие крикуны взвинчивают толпу. Толпа доведена до истерии...
— Володя, — сказал Сергей, морща лоб. — Вот насчет эскалации ненависти. Как насчет крикунов в Ереване?
— К сожалению, и там так же, Сергей Егорович.
— Ага, так же. А разве не армяне начали выгонять? В Армении к началу прошлого года не осталось ни одной азербайджанской семьи. Двести тысяч беженцев! А из Азербайджана армян не гонят...
— Гонят! Из Шуши выгнали. Из Ханлара... Извините, что кричу, — спохватился Володя. — Но об этом нельзя спокойно... Под Новый год встретил в продмаге на Ольгинской одного врача, однокашника по мединституту. Спрашиваю: „Ты почему в Баку? Ты же после института уехал в район?" А он, Эдик Мирзоян, отвечает, что да, уехал к себе в Ханлар и прекрасно там жил...
— Где это — Ханлар? — спросила я.
— Это южнее Кировобада. До войны в Ханларе жили немцы, он раньше назывался Еленендорф.
— Еленендорф! Я же была там в детстве!
И — мгновенное воспоминание: ровные ряды виноградника, зеленое море без края... белые домики под красной черепицей в садах... дядя Руди со своей „Конкордией"...
— Так вот, — продолжал Володя, — в Ханларе веками жили армяне, их там тысяч десять. Эдик начал работать врачом, быстро продвинулся, парень толковый. Стал главврачом, дом себе построил — ну, полный порядок. А в восемьдесят восьмом, когда разразились карабахские события, армян в Ханларе стали притеснять. Начались увольнения — открыто по национальному признаку. Прогнали даже райкомовских работников-армян, закрыли армянскую газету. Сняли с работы и Эдика. И некому жаловаться. Потому что власти сами это организовали. Я думаю, по указанию республиканских властей.
— Ты что же, считаешь, что ЦК...
— У нас, Сергей Егорович, без указаний начальства ничего не делают.
— Так было, — согласился Сергей. — Но нынешняя ситуация вышла из-под контроля. Власти, по-моему, в растерянности.
— Везиров, может, и растерялся. А МВД и КГБ знают, что делают. И в Баку и в Москве.
— А в Ереване?
— Наверное, и в Ереване. Так вот, этот мой однокашник, Мирзоян, был вынужден бросить свой дом и перебраться в Чайкенд. Это большое село, армяне называют его Геташен. Из этого села вышли знаменитые люди — ученые, революционеры, три героя Советского Союза. Адмирал Исаков, например. В Чайкенде собрались беженцы армяне из Ханлара, из других сел. Теперь Чайкенд в осаде. Дороги перекрыты, телефонная связь отрезана, нет подвоза продовольствия. Жители с топорами и вилами охраняют подходы к селу. Это же война!
— Ну, какая война...
— Блокада, перестрелки — не война? Мирзояну удалось с семьей прорваться на машине. Я думаю, он просто дал огромную взятку, и его пропустили, он приехал в Баку. Еще летом это было. А теперь надо уматывать куда-то дальше. Армян из Баку будут выгонять, как из Ханлара. Он говорит, вражду подогревают не только криками и проклятиями, но и деньгами. Кто-то ведь кормит эти нескончаемые митинги. И будто бы особо платят за смерть армянина.
— Кто платит?
— Если бы знать! Ясно одно: не снизу пошла вражда. Кто-то направляет ее сверху.
— Но согласись, что десятилетиями жили мирно. Без крови.
— Мне ли возражать? — усмехнулся Володя. — Я — живое доказательство, что жили мирно. — Он поднялся. — Спасибо. Засиделся я, наговорил всяких ужасов...
— Володя, — сказала я, — ты мне все равно что родной человек,, и я скажу прямо. Тебе давно надо было поменять национальность. Ты наполовину азербайджанец и имеешь право...