— Понимаешь, историю творят не отдельные личности, а массы. Если личность забывает об этом, то возможны ошибки. Только коллективное руководство может от них гарантировать...
Он готовил лекцию на тему „Народ — творец истории" и, видимо, проверял на мне ее тезисы. Но я не дослушала:
— Сережа, ты рассуждаешь теоретически, а я хочу знать конкретно: в начале войны выселили всех советских немцев — разве они виноваты, что Гитлер напал на нас?
— Допускаю, что среди них могли быть шпионы, но в массе...
— Если мог быть десяток шпионов, надо всю нацию ссылать к черту на кулички? Уж мой-то отец ни в чем не виноват. Он и мухи не обидел! За что же его погубили? Это называется ошибкой?
— Берия очень много натворил...
— Сам говоришь, что историю творят не отдельные личности, а массы! Какие массы в данном случае? Массы чекистов?
— У тебя язык без костей, — рассердился Сережа.
Кстати, насчет чекистов. Баку был взбудоражен багировским процессом. Кто бы мог подумать, что всесильный азербайджанский правитель, хозяин республики, окажется на скамье подсудимых? Поразительно переменились времена!
В списке подсудимых я не обнаружила фамилии Калмыкова — а ведь он занимал не последнее место в здешних органах. Я навела справки и узнала: еще год назад, когда началась реабилитация, Калмыков исчез. Уехал куда-то с молодой женой, и следы его затерялись. Как и в 18-м году, ему удалось сбежать с корабля.
Рассказывали, что Багиров на суде держался дерзко. Указав на своих подручных, бросил презрительно: „Что вы их судите? Они мои приказы выполняли. Меня расстреливайте..."
Мы с мамой добивались реабилитации отца. Куда только ни писали, включая ЦК КПСС. Ответы приходили всегда из районной прокуратуры.
Терпеливо и бесстрастно нам сообщали одно и то же: „Штайнер Генрих Густавович был выслан из Баку в 1941 году в числе лиц немецкой национальности и умер от болезни. Поскольку он не был судим и осужден, нет основания для реабилитации". Коротко, но неясно. Выходит, если бы отца осудили как врага народа, то было бы лучше: он подлежал реабилитации. А так — выслан, и все. Как говорится, общий привет.
Логика идиотов...
Мы сами реабилитировали отца. Из какого-то тайника мама извлекла желтую, с лохмотьями по краям, афишу. Я ахнула: „Разбойники" Ф. Шиллера в ТРАМе, режиссер Г. Штайнер! Я кинулась маме на шею, мы вместе поплакали. Афиша заняла почетное место рядом с фотопортретом отца, сделанным с любительского снимка, на стене большой комнаты.
Сергей, придя с работы и поев, обычно раскладывал на столе бумаги, газеты и принимался за писанину. Писал статьи для „Моряка Каспия", для городской газеты „Вышка" — в излюбленном приподнятом стиле повествовал о трудовых успехах каспийских моряков. Он был по природе деятель. Если Ниночкиной энергии хватило бы на освещение дома, то уж энергии Сергея достало бы на всю улицу Видади, бывшую Пролетарскую. Он придумывал новые формы соцсоревнования экипажей судов, затевал радиопереклички портовиков Каспия — и прочее, и прочее...
— Знаешь, как твоего Сергея называют у нас в Каспаре? — сказала однажды мама. — Дэвэ! Это значит — верблюд.
Я засмеялась, мне понравилась кличка.
Другим увлечением Сергея были лекции по международному положению. Он читал их на пароходах и в береговых учреждениях Каспара. Заделался членом общества „Знание". Я поражалась: события в мире он воспринимал с такой горячей заинтересованностью, словно они произошли на нашей лестничной клетке. Когда кубинские контрреволюционеры высадились в заливе Кочинос, Сережа потерял аппетит, два дня не ел, но вот Фидель разгромил их — и мой дэвэ ликует, и уплетает горячие котлеты, хватая их прямо со сковородки. События в Конго действовали на него как зубная боль. Он приготовил интересную лекцию об освобождении Африки от колониального ига и читал ее по всему городу. В том числе и у нас в институте...
Но сперва надо рассказать, как я попала в этот институт.
Собственно, все очень просто: были нужны деньги. Сергей получал всего тысячу сто (старыми), писаниной и лекциями прирабатывал еще пятьсот— шестьсот — этого было мало. Каждая покупка превращалась в проблему: пальто, тренировочный костюм, вещи для Ниночки, которая бурно росла.