Вот уже Нина пошла в школу, у меня высвободилось время, и я сказала: „Все, насиделась дома, иду работать". Это оказалось непросто. Эльмира сказала: „Иди к Котику в институт".
Котик работал в проектном институте. В то время у них крупная развернулась работа — проектировали насосные станции для Куринского водопровода. Несколько групп конструкторов корпели над этими станциями, в том числе и группа, где Котик был ГИПом — главным инженером проекта. Вот уж кто обладал несомненным конструкторским даром — живое воображение помогало увидеть механизм задолго до того, как на ватмане возникнут его очертания. Другой его сильной стороной было умение быстро „схватить" местность. Да и вообще... ну, Котик есть Котик.
Он устроил меня в свой отдел чертежником. Должность не Бог весть какая, зарплата низенькая, но все равно оказалось совсем не просто посадить на нее человека „не коренной национальности". Котику пришлось сходить к директору института Эйюбу Эйюбовичу — его звонок в кадры сразу все решил.
И заделалась я чертежницей. Выучилась не только делать светокопии, но и писать на машинке техническую документацию и заваривать крепкий чай. В отделе был культ чая. Какие бы ни происходили события в мире и институте, скажем, приезды гостей и комиссий из Москвы, — ничто не могло отменить чаепития.
Итак, Куринский магистральный водопровод. Несколько лет им занимался наш отдел — проектировал плавучие насосные станции, долженствующие забирать воду из Куры независимо от сезонных перепадов ее уровня. Котик часто мотался на левый берег Куры, где возводились головные сооружения. Стройка была интереснейшая. Сотни рабочих чертежей прошли через мои руки, и я была рада тому, что делаю настоящее дело.
Эти годы — первая половина шестидесятых — были, может, самыми счастливыми в моей жизни. Старость и болезни еще не подступили к нам. Мы дружили с Котиком и Эльмирой, вместе ходили в кино и филармонию, вместе проводили отпуск — обычно ездили, подобно всем уважающим себя бакинцам, в Кисловодск, там, на Ребровой балке, снимали комнаты по соседству. Много гуляли. Котик с Сережей сражались в шахматы или нарды, спорили о политике. Они расходились во взглядах на берлинскую стену, но сходились в оценке деколонизации Африки...
— Ой, ну хватит! — вмешивалась Эльмира. — Вашего совета все равно не спро-осят. Идемте на Хра-ам воздуха. Я голодная...
Счастливые годы!
Но осенью шестьдесят шестого все у нас пошло кувырком.
Сережина лекция об освобождении Африки от колониального ига пользовалась успехом. По путевкам общества „Знание" он читал ее в клубах и учреждениях города. Ничтоже сумняшеся, я предложила организовать лекцию и у нас в институте. Котик переговорил с начальством в парткоме, и вот в институтском холле появилось объявление о том, что лектор общества „Знание" С. Беспалов прочтет 23 октября — и так далее.
Конференц-зал у нас большой, но на лекциях народу бывает мало, человек двадцать. Мы с Котиком сидели в первом ряду, к нам подсел Сакит Мамедов, замзав нашего отдела. „Сакит" по-азербайджански „тихий", но Сакит Мамедов был ярко выраженным опровержением своему поэтическому имени. Прислонившись ко мне плечом, он пустился рассказывать, как ездил на столетие своего деда в город Геокчай. Я попросила: „Сакит Мамедович, давайте послушаем". Он надулся, заботливо поправил галстук. А вскоре ушел: сидеть молча было свыше его сил.
Сережа на трибуне выглядел импозантно — рослый, в парадном черном костюме с орденскими ленточками, с лицом, может быть, простоватым, но серьезным и, пожалуй, излишне насупленным. Его каштановые волосы поседели и поредели, лысина просвечивала, когда он наклонял голову к конспекту. Но заглядывал в свои бумаги редко и, в общем, говорил хорошо. Я бы предпочла, чтобы мой „дэвэ" держался более раскованно — ну да ладно.
Благополучно доведя лекцию до выводов, исполненных исторического оптимизма, Сергей ответил на два-три вопроса, кивком поблагодарил за жидкие аплодисменты и вышел из-за трибуны, направился к нам. Тут его остановил невысокий дядька с большой лысой головой. У него было одутловатое лицо с мешками под угрюмыми бледно-голубыми глазами. Одет был в мятый железного цвета костюм и желто-черную „ковбойку". Кажется, он работал у нас в планово-экономическом отделе. Ничем не был примечателен этот побитый жизнью человек.
— Беспалов, узнаете меня? — спросил он громко.
Сергей уставился на лысого, неуверенно сказал:
— Марлен, что ли?
— Он самый. Ты складно про Лумумбу рассказал, Беспалов. На комкора Глухова тоже складно написал донос!
— Ты что? — Голос у Сергея сорвался. — Ты что тут...