— Юлечка, давайте соединим наши одинокие жизни.
— Спасибо, Сакит Мамедович...
— Просто Сакит!
— Спасибо за предложение, но я...
— Юля, вы меня волнуете! Вы такая женщина, такая женщина...
Он стал меня целовать, норовя в губы, но я отворачивалась. Атака нарастала. Щеки у меня горели под пылкими поцелуями. Но когда его руки слишком уж осмелели, я вырвалась из объятий и устремилась к двери.
— Юля! — Он кинулся за мной в переднюю, где висели над зеркалом оленьи рога. — Почему уходишь? Чем я обидел?
— Вы очень нетерпеливы, Сакит Мамедович.
Я надела шапку, пальто, руки дрожали, пуговицы не попадали в петли. Сакит выглядел таким расстроенным, что я невольно смягчила тон:
— Надеюсь, наши отношения останутся хорошими. До свиданья.
И выскочила на улицу. Норд ударил в лицо холодным дождем.
Март наступил жутко ветреный. Стекла дрожали, дребезжали под порывами норда. В один из мартовских дней свалилась на мою голову история с Нининой беременностью. Я была вне себя от горя, от гнева на непутевую дочь. Мама твердила:
— А все потому, что ты разрушила семью... Сама виновата...
И я не выдержала. Попросила Котика передать Сергею, чтобы он вернулся.
Когда он вошел, мне показалось, что он стал меньше ростом. И седины прибавилось. Карие глаза смотрели настороженно. Я сразу выложила ему все про Нину. Сергей ошеломленно моргал. Сунул в рот сигарету не тем концом, фильтром наружу. Потом, обретя дар речи, высказался про отсутствие у Нины „задерживающего центра". Дельного совета от него ждать не приходилось. Но — пусть будет в доме мужчина. Мама права...
Недели две спустя, когда Нине сделали аборт и я перевела ее в другую школу, — Сергей счел нужным кое-что объяснить.
— Понимаешь, меня заставили, — сказал он. — Вызвали повесткой из Борисоглебска в Воронеж, в управление НКВД. Такой там был маленький, черненький, весь в ремнях... Спросил, комсомолец ли я... и, значит, мой долг помочь разоблачить... Я говорю, видел комкора всего несколько раз и почти не говорил с ним, только на вопросы отвечал. „Какие вопросы?" — „Ну, где работаю... и вообще..." — „Давай подробно, Беспалов. Каждое слово вспомни". А что каждое слово? Ничего серьезного, так, шуточки... Например, спрашивает комкор, водятся ли в речке Вороне щуки... и, мол, надо их ловить, не то они нас ущучат... „Ты, говорит, поймай мне щуку покрупнее". А чернявенький за эти слова ухватился. — Сергей помолчал. — Он меня огорошил. Сказал, что комкор Глухов имел задание от Тухачевского вредить в авиапромышленности. На заводе были аварии. И, хоть комкор ловко маскировался, есть точные сведения о вредительстве... Представляешь мое состояние?
— И что же ты написал? — спросила я.
— Он сам написал... Дескать, в словах Глухова, что надо ловить щук, не то они нас ущучат, просматривается явная боязнь разоблачения... „Поймай щуку покрупнее" — это попытка вовлечь меня в преступную авантюру с целью... ну, маскировки от карающих органов... Явный вражеский выпад...
— Чушь какая-то! — вырвалось у меня. — И ты подписал?
— Это теперь выглядит как чушь. Тогда это была — обостренная классовая борьба. Разве мог я не поверить органам?
— Да-а. Но теперь-то! Тухачевский реабилитирован. Значит, и Глухов невиновен. Или ты все еще думаешь, что он...
— Не знаю.
Сергей ссутулился, прикрыл глаза. Лоб избороздили мучительные морщины. Знаете, мне стало жалко — впервые в жизни стало жаль его — такого прежде победоносного... Я вздохнула.
В мае пала ранняя бакинская жара. Эльмира заторопила нас: хлопочите об отпуске, в июне едем в Кисловодск, а осенью будет турпоездка в Венгрию, готовьте деньгу... Но планам летнего отдыха не суждено было сбыться. Вдруг свалился с гипертоническим кризом Котик. А нас не отпустила из Баку мама.
После недолгой ремиссии мама снова свалилась. Этот приступ депрессии был особенно тяжелым. Больно было смотреть, как мама с выражением застывшего отчаяния на постаревшем лице, с руками, судорожно сцепленными на груди, бродила по комнате — не находила себе места. Уже самые сильные антидепрессанты не помогали. И опять начались разговоры о невозможности жить...
Ранним утром третьего августа меня словно в бок толкнуло беспокойство. Я выскочила в большую комнату, заглянула за ширму. У маминой кровати белели рассыпанные по полу таблетки. Мама была еще теплая. Но сердце не билось. Скорая помощь ничем помочь не могла.
Господи,- упокой эту мятущуюся душу...
Глава девятнадцатая
БАКУ. ЯНВАРЬ 1990 ГОДА
Около полудня в субботу 13 января в квартире Беспаловых зазвонил телефон. Юлия Генриховна взяла трубку.