— Котик, прими клофелин. Посмотри, какой ты красный, наверно, давление подскочило-о.
— Ну, хорошо, приму полтаблетки.
А время шло. В старинных часах деловито постукивал маятник.
— Ой, ну что Вовонька не едет? — У Эльмиры слезы текли по круглым щекам. — Ой, я не могу-у...
— Приедет, приедет, — твердил Константин Ашотович.
Он стоял у окна, смотрел на улицу. Его слуха достигал нескончаемый гул, шедший со стороны площади Ленина.
— Приедет, приедет, — бормотал он, как заклинание.
Позвонила Фарида.
— Нет, не приехал. — Эльмира всхлипнула. — Уже больше часа прошло, он сказал — выхожу-у... А ты разыскала Вагифа? Он за тобой заедет? Ой, Фарида, миленькая, поскорей... Я просто не могу-у... — Вытерла слезы, сказала Котику: — Фарида с Вагифом за нами заедут. Поедем искать Вовоньку...
Фарида нервничала. Ей и вообще-то бывало достаточно пустяка, чтобы разнервничаться. А тут...
Вчера разругались на факультете с коллегами-преподавателями: звали идти на митинг, а она отказалась — „мое дело учить игре на фортепиано". Взывали к ее национальному чувству — она вспылила: „Любить свой народ не значит изрыгать проклятия на голову армян". Консерватория бурлила, занятия срывались, студенты и часть преподавателей ушли митинговать.
Сегодня утром позвонила подруга, работавшая на телевидении. Возбужденно закричала в трубку:
— Фарида, у тебя есть Пушкин? Умоляю, посмотри, у него есть такая строчка: „Ты трус, ты раб, ты армянин"? Я говорю — не может быть такое у Пушкина, а они написали на плакате...
— Постой, Рена, какой плакат? Причем тут Пушкин?
— Ну, у нас целая колонна отправляется на митинг, и эту цитату из Пушкина написали на огромном плакате и пошли, а я идти под таким лозунгом отказалась... Фарида, посмотри, умоляю! Они говорят — в поэме „Тацит". Я перезвоню скоро...
Фарида быстро нашла — вот она, поэма, в четвертом томе, только не „Тацит", а „Тазит". Раньше она не читала... Да, вот эти строки: „Ты не чеченец, ты старуха. Ты трус, ты раб, ты армянин". Это не Пушкин от себя, конечно, это старик-чеченец Гасуб гневно упрекает сына за то, что тот не напал на тифлисского армянина, едущего с товаром...
Ждала, ждала, Рена не звонит. Ну, ладно. Чтобы унять расходившиеся нервы, Фарида села за пианино. На пюпитре стояли „Лирические пьесы" Грига — она собиралась их разучить со своими студентами. Коротенькая „Ариетта". Теперь „Вальс"...
В консерватории появились деятели, которым не по вкусу „все эти Моцарты, Чайковские, Бахи — как будто нет у нас своей национальной музыки". Требуют пересмотреть учебные программы. Напыщенные говоруны!.. Вот прелестный „Танец эльфов" — ну, можно ли стать музыкантом, вычеркнув из программы, скажем, Грига? Разве можно разрезать по живому, растащить по национальным пещерам мировую музыку?
Опять телефон. Эльмира плачет в трубку: Володя давно должен был приехать, а не едет, а в городе, говорят, погром...
— Погром? — переспросила Фарида. — В Баку погром?
— Громят армянские квартиры! А все — этот Народный фронт...
Положив трубку, Фарида постояла в задумчивости у столика под торшером, Народный фронт! Вагиф с такой пылкостью убеждал ее, что Народный фронт — политическое движение с благородной целью добиться суверенитета Азербайджана...
Она решительно набрала домашний номер Вагифа. Его мать ответила, что Вагиф как уехал с утра, так и нет его, а куда уехал — не сказал. Ласково разговаривала с будущей невесткой, пустилась расспрашивать, как здоровье, — Фарида извинилась и дала отбой. Позвонила в редакцию журнала, где работал Вагиф, может, он там, хоть и суббота сегодня. Никто в редакций не ответил. Ну, значит, заседает в своем Народном фронте — а как туда звонить, Фарида не знала. Сколько просила Вагифа — не связывайся с политикой, твое дело писать стихи... ведь он такой способный лирик... Нет, занесло его... Проклятый национальный вопрос, никогда раньше так много о нем не говорили... Да и если бы только говорили — так ведь убивают!
Позвонила Рена:
— Меня заставили идти на митинг, представляешь? А я сбежала по дороге! Фарида, ну ты посмотрела у Пушкина?
— Да. — Фарида коротко рассказала о „Тазите". — Рена, ты слышала, что начались погромы?
— Я знаешь, что слышала? У вокзала сожгли четверых армян!
Фарида упала в кресло, некоторое время сидела, закрыв лицо руками. Она чувствовала зуд за ушами, так у нее бывало, когда начиналась депрессия. Ее била дрожь, и было холодно...
Писатели, телевизионщики, интеллигенты! Что же вы делаете? Хотелось докричаться до них, неистово орущих на митингах в Баку и Ереване, — крикнуть им: перестаньте! Перестаньте возбуждать ненависть!