— Ты прекрасно понимаешь, что дело вовсе не в этом! — вспылил Давид.
— А в чем? — Розовски удивленно посмотрел на друга. — А, вот в чем дело… Но ты ведь слышишь, — он указал на лаборанта, все еще стоявшего у двери. — С ним ничего не случилось.
— А что со мной должно было случиться? — спросил тот.
— По мнению профессора Гофмана, ты должен был скончаться от сердечной недостаточности, — объяснил сыщик. — Сразу по прочтении книги.
— Ну и шуточки у вас… — пробормотал Гольдберг.
— Это не шуточки, — сказал Натаниэль. — Профессор предполагает, что с этой книгой связана какая-то довольно мрачная история… Кстати, как у вас складывались отношения?
— С кем?
— С Михаэлем Корном.
Гольдберг немного подумал.
— Какие могут сложиться отношения за такое короткое время? — спросил он. — Только познакомились. Ты же знаешь, Натан.
— А раньше вы не были знакомы? — спросил Розовски.
— Откуда? Ни разу не встречались. И с чего ты решил, что все репатрианты знакомы друг с другом?
— Страна маленькая, — ответил Розовски. — Мы, по-моему, вообще все знакомы друг с другом, разве нет?
Вопрос был риторическим, Габи так его и воспринял. То есть промолчал. Розовски побарабанил пальцами по столу.
— Н-да-а… Ну, а за эти дни что — не повздорили ни разу? — спросил он.
Гольдберг обиделся.
— Да ну тебя, Натан, ты что же думаешь, я его… — Он насупился и отвернулся.
— Ты его — что?
— Сам знаешь, — буркнул Габи. — Я могу идти? — Он демонстративно повернулся к Гофману. Профессор, смотревший на все это с неодобрением, сказал:
— Да-да, конечно… У тебя ведь больше нет вопросов, Натаниэль?
Розовски кивнул.
— Хорошо, Габи, иди, — сказал он. — Мне тут еще надо переговорить с вашим шефом. Только не убегай, ладно? Я хотел задать тебе еще пару вопросов.
И вновь во взгляде Габи появилась настороженность. Он явно хотел о чем-то спросить, но выражение лица Розовски не располагало его к этому, он молча повернулся и вышел. Когда лаборант покинул кабинет шефа, Давид спросил:
— Ты его подозреваешь в чем-то?
Розовски отрицательно качнул головой.
— Я не могу никого ни в чем подозревать, — сказал он. — Пока что я все-таки не уверен в том, что имело место преступление.
— Но ты так говорил, будто…
— Я никого не подозреваю, — перебил Розовски. — Или всех подозреваю. Может быть, всю историю выдумал ты сам. Может быть, тебе захотелось создать грандиозную мистификацию.
— Ну, знаешь! — возмутился Гофман.
— Ладно, успокойся. А вопросы… — Розовски улыбнулся. — Я всегда задаю вопросы неприятные и неудобные. Издержки профессии. — Он снова раскрыл старинную книгу. — Что-то мне это напоминает… — пробормотал он.
— Текст?
— Да нет… Какая-то мысль мелькнула, когда я раскрыл книгу. Что-то такое, на краю сознания… — он задумался. — Знаешь, как будто краем глаза что-то заметил. Что-то любопытное…
— В кабинете? Или в книге?
Натаниэль неопределенно пожал плечами.
— Н-не знаю… — сказал он неуверенным голосом. — Не могу понять. Что-то незаметное, но важное… — Он немного помолчал. — Нет, уже не вспомню.
— Послушай, — сказал Розовски, окидывая взглядом тесное помещение лаборантской, — по-моему, здесь не очень уютно, ты не находишь?
— Да нет, нормально, — пробормотал Габи.
— Давай-ка мы сделаем так, — предложил Натаниэль. — Ты меня немного проводишь — до автобусной остановки. А я у тебя кое-что спрошу. Хорошо? Твой начальник не возражает.
Габи зачем-то посмотрел на закрытую дверь профессорского кабинета, сделал неопределенное движение головой. Жест, при желании, можно было понять как согласие. Что Розовски и сделал.
— Вот и отлично, — сказал он. — Пойдем.
На остановке не было ни одного человека. Розовски сел на лавочку и указал Габи на место рядом.
— Скажи, Габи, ты так и не вспомнил, каким образом появилась в нашем агентстве фамилия Розенфельд? — спросил Розовски. — Если нет, мне придется смириться с мыслью о том, что я страдаю галлюцинациями.
— Н-ну… — Габи вздохнул. — Вспомнил. А что, ты продолжаешь заниматься этим делом? Офра сказала, что расследование прекращено.
— Ну и что? Я просто хочу знать. Это как пустая клеточка в почти решенном кроссворде. Итак?
Габи помолчал некоторое время, собираясь с мыслями.
— Ну, тебя не было тогда, — нехотя сказал он.
— Когда?
— В конце весны. В мае, кажется.
Розовски вспомнил, что в мае он устроил себе пятидневный отпуск.