— А тебе что, старая? — опомнился Заев. — Не холодно босиком-то по лесу в такую погоду ходить?
— Ничего, я кровушки твоей напьюсь, теплее станет, — ответила старуха спокойно, сверкнув глазами, в которых так и плясали бесенята. — А не хочешь ли со мной любовью побаловаться, касатик? Тогда я, глядишь, и помилую тебя.
Заев от неожиданности едва нож не выронил.
— Ты что, бабуля, белены объелась?! Годков-то тебе сколько? Небось под сто, если не больше?
— Да молодая я еще, — кокетливо поправила космы старуха. — Аль слепой?
Черты ее вдруг поплыли, исказились, и сквозь старушечье лицо со ввалившимися щеками и кривыми зубами проступило прекрасное девичье личико с яркими зелеными глазами, пухлыми алыми губами, тонким носиком и белоснежными зубами.
— Ну, как я тебе в таком обличье, воин? — бархатным голосом произнесла красавица, расстегивая пуговки на кофте. — Такая подхожу?
— Чур меня! — пробормотал Заев, которого взяла оторопь. — Сгинь, нечистая сила!
Девица рассмеялась, снова превратилась в старуху.
— Даю тебе времечко подумать, касатик. Надумаешь, вспомни Фео-фанью, я и появлюсь. А чтоб не зря по лесу шастал, вот тебе подарочек.
У ноги старухи засветился участок земли, и Заев увидел целую семью боровиков. Грибы стояли так гордо и красиво, что рука с ножом сама потянулась к ним.
— Собирай, касатик, грибочки, тут их много.
Старуха сгинула, будто ее и не было вовсе. Только за кустами прошумело да кто-то тихонько хихикнул на дереве.
— Спасибо… — буркнул Заев, оглядываясь, — чтоб тебя скосило да не выпрямило! Вот бесовское наваждение! Неужели померещилось? Вроде не пил сегодня…
Он шагнул вперед, нагнулся и увидел те самые белые грибы: один большой — хозяин, два поменьше и три совсем крохотные. Грибы оказались настоящими.
Заев подумал, покрутил головой, вслушиваясь в лесные шорохи, потом все-таки не удержался и срезал семейство боровиков, упругих и чистых, без единого червя. А глянув вперед, увидел еще несколько боровичков, почему-то ясно видневшихся в траве, несмотря на сумерки. Затем пошли подосиновики, пара крепеньких подберезовиков, лисички, снова белые. Заев вошел в азарт, не обращая внимания на комариные атаки, и опомнился лишь тогда, когда наткнулся на ту же старуху, поджидавшую его возле громадного замшелого пня. Вздрогнул, рука потянулась к пистолету за пазухой.
— Азартный ты человек, воин, — насмешливо прошамкала старуха, — ничего не боишься. Мне такие нравятся. Ну, как, надумал?
— Да отстань ты, ведьма! — рявкнул капитан. — Совсем с ума сошла! Лучше скажи, где тут храм стоит?
— Какой такой храм, касатик? — Глаза старухи заледенели, улыбка сползла с губ. — Откуда ты знаешь про храм?
Заев понял, что проговорился, но отступать не стал.
— Так есть или нет? Говорят, он где-то здесь стоит. Может, покажешь?
— Может, и покажу. А кто говорит, что здесь стоит храм?
— Не твое дело. Показывай дорогу.
— А не боишься?
— Вот еще, — подбоченился капитан, — тебя-то? Веди!
Голова слегка закружилась, когда он шагнул вслед за оглядывающейся старухой, мелькнула и пропала мысль связаться по рации с Мухиным, на душе стало отчего-то весело и приятно, будто от стакана водки, мир вокруг перестал быть темным, как бы раздвинулся, деревья отступили, впереди появилась удивительно ровная поляна, посреди которой остановилась старуха.
— Иди сюда, касатик, сейчас и храм увидишь. Скажи только, кто тебе сказывал про него?
— Леший, — засмеялся Заев. — По совместительству работает подполковником службы безопасности. Ну, где твой храм?
Заев, улыбаясь от переполнявшей душу беспричинной радости, подошел к старухе, протянул руку, собираясь ущипнуть ее за руку, и вдруг почувствовал, что проваливается в холодную густую зеленую жижу. Хотел крикнуть и не успел.
Старуха постояла в задумчивости на краю твани, как тут называли болотную трясину, глядя на черное пятно в центре продавленного телом капитана окна, в котором лопались пузыри, сказала коротко:
— Дурак!
За ее спиной возник угрюмый черноволосый и чернобородый мужик в зипуне, глянул на булькающие в трясине пузыри.
— Хозяйка будет недовольна.
— Переживет, — махнула сухой костлявой рукой старуха. — Это люди военные, замороченные командирами, никакого от них проку не было бы. Вот те, что на мысу — другое дело, те опасны.
С этими словами она сгинула. Бесшумно канул в лес и мужик.
Из глубины трясины на поверхность поднялись несколько больших пузырей, лопнули, всколыхнув черно-зеленую жижу, и все успокоилось, болотом овладела тишина и неподвижность.