Пойдемте с ними!"
Вот где правда — (В.Иванов, „Энергия подвластна нам“), а этот Кемпбелл... „Единственное подлинное право — это право быть человеком, отличным от других"...
Чё попало!
Есть такая коряцкая сказка: гусь сел рядом с человеком, долго на человека смотрел, ничего в нем не понял и полетел дальше.
Чему, впрочем, удивляться, если советская критика и в 70-х о романе Е.Замятина писала так: „Утопия Замятина пророчит, что человек превратится в ноль, а общество станет скопищем муравьев... все до единого принципы, которые Замятин приписывает коммунизму — это доведение до предела логики империализма“ (А.Рюриков, „Через 100 и 1000 лет“; не худшая, кстати, книжка о советской фантастике, — Г.П.).
Если когда-то герой А.Грина („Фанданго") мог заявить: „Я остаюсь честным, потому что люблю честность., а странные герои Натальи Бромлей откровенно ничего и никого не боясь заболевали „недугом расщепления идей", то в 40-50-х фантасты старались вообще не касаться таких вещей. Официально фантастике предписывалось быть только научной. Другими словами, фантастику всеми средствами превращали в жанр антихудожественный. Фантастике вверялось лишь укреплять веру читателей в близкое и счастливое будущее, а будущее, понятно, определялось успехами науки, ведомой партией и правительством. „Вот вы пришли, чтобы я уморил вас для пользы науки,—говорил герой рассказа Л.Теплова „Среда Рея" („Тех-ника—молодежи", 1955), — стало быть, вы верите в науку.“ Совершенно недвусмысленно говорилось, что истинно прогрессивной наука может быть только у нас. Не какая-то там кибернетика, придуманная идиотом, и не какая-то там генетика, придуманная монахом, а марксизм, черт возьми, материализм, диалектика! То, что в итоге это выливалось в откровенную механистичность, никого не трогало. Выращивать деревья, то уж по метру в день (Г.Гуревич, „Тополь стремительный"), искать корень кок-сагыза, то уж самый огромный (А.Студитский, „Ущелье Батырлар-Джол")... Даже тип нового романа определился — прозроман ускоренного типа—С.Бобров, „Спецификация идитола". Книги становились гораздо менее интересными, чем биографии их создателей. Тот же Сергей Бобров, автор „Спецификации идитола" и таких авантюрных „прозроманов ускоренного типа" как „Восстание мизантропов" и „Нашедший сокровище" писал о себе: „После революции был недолго заметным деятелем московского Союза поэтов, выпустил три авантюрно-утопических романа, преподавал математику, работал в ЦСУ, побывал в тюрьме и в Кокчетаве.. "
Последнее мне особенно нравится.
„Побывал в тюрьме и в Кокчетаве... “
Это вам не измышления бывшего большого друга СССР Говарда Фаста и не анекдоты какого-то Блиша!
Механистичность, похоже, вообще в нашей крови.
В.Г.Богораз-Тан в замечательной монографии „Чукчи", изданной в 1934 году Институтом народов Севера ЦИК СССР, с некоторой грустью отмечал:
„Впрочем, когда местные казенные ученые затевали собрание статистики по собственным домыслам, не списывая с казенных образцов, результаты получались еще более оригинальные: так, в архиве одного из камчатских поселков я нашел копию статистического рапорта следующего рода:
Петр Рыбин 52 года от роду.
Семен Березкин 43 года от роду.
Иван Цомошонкин 47 лет: от роду...
Итого всей деревне 2236 лет от роду.“
Однажды — мне только-только стукнуло одиннадцать лет — у одного своего приятеля я увидел тоненькую книжку, бумажную обложку которой украшал рисунок чудовищной обезьяны. Обезьяна боролась с набросившейся на нее пантерой. Вот где, наверное, масса приключений! — подумал я. И наугад раскрыл книжку.
„Бабочки у него были: гигантские орнитоптеры, летающие в лесах Индонезии и Австралазии, и крохотные моли. Орнитоптеры привлекали его величиной и благородной окраской, в которой черный бархат смешивался с золотом и изумрудами. Моли нравились ему по другой причине: расправить тончайшие крылья этих крошек было очень трудно.. . “
Интересно...
„Он смотрел на большую стрекозу, с бирюзовым брюшком, летавшую кругами вокруг него. Стрекоза хватала на лету комаров. Иногда оторванное крылышко комара падало, кружась у самого лица Тинга, Тогда он видел, как оно переливалось перламутром в колючем луче...“
Оторванное крылышко комара меня покорило.