Между прочим, в романе „Энергия подвластна нам“ Валентин Иванов замечал как бы между делом: „Исходное действующее вещество, включаясь в ничтожных, по отношению к отрезкам времени, количествах, устремлялось с такой скоростью, что опасный момент образования энергии происходил в значительном удалении от источника..."
Нечто подобное, хотя на другом, конечно уровне, разовьет позже Станислав Лем в повести „Голос неба“... Зато у Валентина Иванова враги пытались ударить по СССР не чем-нибудь, а отраженным от Луны пучком радиоактивных излучений!
Поднявший меч...
А.Р.Палей (10.VIII.88): „ ...За антилысенковский роман „Остров Таусена" меня лаяли во всех органах прессы, включая „Литературу в школе“ и „Естествознание в школе". Результатом было надолго отлучение меня от печати и от всех способов заработка. Берия меня тоже не обошел вниманием, но, к счастью, поздно вспомнил обо мне: взяли 13 февраля 1953 года, а выпустили 31 декабря того же года... Какие обвинения мне предъявили при вожде? Сначала, что я хотел убить его и Маленкова. Это, конечно, не удалось хоть как-нибудь доказать. Потом — в клевете. И что я не соглашался с докладом Жданова о литературе. Воображаю, как смеялись над этим пунктом в Верховном суде... Все же дали мне 10 лет с последующей высылкой, и я мог бы их реализовать, если бы в начале марта не произошло важнейшее событие (смерть Сталина, — Г.П.), после чего меня реабилитировали, правда, только к Новому году..."
14 февраля 1993 года, за несколько дней до столетия Абрама Рувимовича Палея, я посетил его на Полтавской улице, лежащей недалеко от столичного стадиона „Динамо". Слышал он плоховато, напомнив мне Циолковского — маленький костяной старичок в большом кресле, но он все слышал, он здорово старался все услышать и это ему удавалось. Он был полон любопытства. Он, написавший „В простор планетный", и „Гольфштрем", и „Остров Таусена", и „Без боли", вдруг заинтересовался — каким все же образом радиоволны проходят сквозь стены?..
Время переполняло его.
Он вспомнил вдруг некую сотрудницу журнала „Революция и культура". Эта милая женщина принимала у него стихи, никогда их не печатала и чертовски при этом любила жаловаться на жизнь. Это сбизило с .нею Палея. Будучи человеком добрым, он понимал, он сочувствовал — ну да, сырая комнатенка... одиночество... безденежье... а профсоюз не позволяет продать пишущую машинку — орудие производства... Когда однажды знакомое лицо в траурной рамке появилось в газетах, Палей ахнул — Н.Алилуева...
Он был полон любопытства. Он даже прочел стихи. Он показал книгу стихов „Бубен дня", изданную им в Екатеринославе в 1922 году, и показал корректуру книги стихов, только еще выходящей в Хабаровске. „Первое стихотворение я написал в семь лет, последнее буквально на днях..."
Единственный, быть может, советский фантаст, действительно переживший крушение двух империй.
Все же важнейшее событие случилось—диктатор умер.
В 1954 году в толстом журнале „Новый мир“, всегда чуравшемся фантастики, выступил писатель-фантаст Ю.Доягушин.
Уже одно то, что в „Новом мире“ выступил писатель-фантаст было необычно. И Долгушин этим воспользовался. В статье — „Поговорим всерьез“ — он опять и опять подчеркивал: фантастика — необходимый жанр, фантастика нужна читателям, фантастика будит воображение юных читателей, фантастика дает понять, что наука это вовсе не сумма школьных или институтских знаний... Фантастических книг, напоминал Долгушин, выходит в стране прискорбно мало, „ ...а те, что есть, страдают недостатками в литературно-художественном отношении, либо не отвечают задачам настоящей научной фантастики... Словом, положение таково, что в нашей современной научной фантастике нет ни одного произведения, которое стало бы любимой настольной книгой молодого писателя... В печати не появилось ни одной статьи, в которой серьезно, со знанием дела решались бы насущные вопросы этого жанра, его теории, специфики, мастерства. Кроме Всеволода Иванова, ни один из крупных писателей или критиков не выступил в защиту научной фантастики... А ведь в результате этого попустительства издательства стали буквально бояться печатать научно-фантастические произведения. Начали без конца консультироваться с критиками, специалистами, академиками. Невероятно долгим и тернистым стал путь рукописей. Некоторые авторы отошли от фантастики. Новые почти перестали появляться. “
Тем не менее, фантастика продолжала существовать, иногда, кстати, в формах чрезвычайно занятных.