Итак, благодаря Некрасову дядя Сема стал гимназистом. В выпускном классе он без памяти влюбился в Женю Ямпольскую, первую красавицу Витебска, двумя годами его старше, дочь богатого адвоката, побывавшую уже в Европе. Швейцария, Германия, Италия. Воды, музеи, карнавалы. Через год дядя Сема, студент-медик, уезжает от медноволосой богини в Москву.
Дальнейшее стало мне известно — в отрывках, правда, — из семейных легенд, рассказываемых бабушкой, которая боготворила своего кузена, да из той узкой тетрадки в кожаном мягком переплете, порыжелом от старости. Странный, девичий по виду, этот альбомчик с разноцветными — то розовыми, то вдруг салатными, то кремовыми — листками оказался дневником, ведомым последовательно рыжеволосым вертлявым студентом, респектабельным врачом с обширной практикой среди лучших семей Зарядья, главным врачом эвакуационного госпиталя в Прикарпатье во время первой мировой, начальником медсанчасти под Киевом в гражданскую, врачом полевого лазарета в Самарканде во время басмачества, начальником тылового госпиталя в Свердловске во вторую мировую, заведующим терапевтическим отделением института профзаболеваний имени Обуха в тридцатые годы и после последней войны. Странный дневник. Две-три страницы, пауза в пять лет. Снова запись. Еще перерыв в два года. И так почти полвека. Тетрадку я взял тайком из ящика массивного древнего стола, занимавшего половину узкой, как троллейбус, комнаты Евгении Яковлевны, после того, как гроб с ее высохшим, некогда монументальным телом был с этого стола снят и, после шести кругов на лестничных площадках, отвезен в Востряково.
Первые страницы тетрадки медицинский студент Московского университета заполнял виршами в стиле „на память тебе, дорогая, хочу я стихи написать, чтоб этот альбом открывая, могла ты меня вспоминать". По голубому шли черные кружевные строчки:
Всевышний, действительно, поскупился на силу поэтического дарования для дяди Семы. .Может быть, сознавая это, несколькими страницами и тремя годами позже, уже в качестве ординатора Крестовоздвиженской больницы и официального жениха Евгении Ямпольской, он перешел на столь же эмоциональную прозу: „Где любовь? Где тот бурный порыв, — писал дядя Сема, — что как.горный поток... Он стекает с горы, и не ведает он, на тот ли утес, на другой ли обрыв — все равно ведь ему... Он бежит... и шумит... И свергаясь со скал, рассказать может он, как я жил, как страдал... Он бежит... и шумит... и ревет...“
Это дословный текст, датированный 1911 годом, вторым октября, с указанием — в скобках — (В комнате Лизы). Кто такая Лиза, я не смог выяснить.
Женатого дядю Сему отличала уравновешенная, сдержанная грусть, облеченная в такую треугольную форму:
Третье марта 1917 года было отмечено двумя записями: 1) Прочитал экстренный выпуск „Утра России". Николай Романов отрекся! Вел. Кн. Михаил Александрович известил Родзянко, что отказывается от престола. Россия свободна!