Скажу сразу, что моя попытка пока еще далека от завершения. В силу многих причин я не располагаю материалом в той полноте, которую считаю необходимой. И хотя первым словом в названии должно стать слово „Север", мне кажется, что повествование следует начать с юности героя, прошедшей в тогда еще подмосковном рабочем и отчасти дачном Кунцево. Рассказать о его семье. О невероятной удаче — знакомстве и почтительной дружбе с одним из крупнейших советских поэтов того времени, проживавшим несколько лет по соседству, на той же Школьной (ранее Монастырской) улице, Эдуардом Багрицким. Это знакомство, эти отношения, это вступление в иной, запредельный для кунцевского подростка мир многое определили в судьбе Валентина Португалова.
Представляя свою „весьма несложную биографию" (еще один пример португаловской мистификации, потому что, пожалуй, любой его судьбу можно назвать — горькой, трагичной, удачной, состоявшейся, счастливой даже, только уж никак не „несложной"), Валентин Португалов писал в декабре 1963 года:
„Родился первого июля 1913 года в поселке Кунцево Московской губернии (ныне Кунцевский район города Москвы). Отец — журналист, в 1914 году был призван в армию и, по имеющимся у меня сведениям, погиб в 1920 г. на фронте.
Мать — учительница, старый член партии, умерла в суровом 1943 году. Детство проходило, как и у многих ребят моего поколения: учился, беспризорничал, жил по детдомам. В 1928 году окончил семилетку и пошел работать. В 1929—31 гг. работал револьверщиком, а потом токарем на авиационном заводе № 22 в Филях. Поступил учиться в ГЭКТЕМАС (Государственные экспериментальные театральные мастерские им. Вс. Мейерхольда). В 1931 г. поступил в Реалистический театр в качестве актера. В 1934 г. перешел работать в сектор детского вещания Всесоюзного радиокомитета. С 1936 г., одновременно, работал литсотрудником в газете „Политотделец" (Московское речное пароходство). В 1935 г. поступил на 2-й курс Литературного института Союза писателей. Весной 1937 года был незаконно арестован и отправлен в Колымские лагеря..."
Совершенно очевидно, что уже к 25-ти годам пришлось Валентину Португалову пережить немало, иному хватило бы этого на целую жизнь. Так что о „несложной" биографии тут, повторю, едва ли можно говорить.
Выделю в этом периоде — словами самого Португалова, написанными в начале шестидесятых годов, — уже отмеченную встречу с Багрицким:
„.. .Не преувеличивая, могу сказать, что он распахнул передо мной, — так же, как и перед многими другими, — окно в многоцветный мир поэзии, научил отличать настоящую поэзию от красивых, но пустых побрякушек, вдохнул в мое сердце любовь к природе: к шелесту трав, птичьему щебету, шороху листьев в подмосковных лесах; помог постигнуть непреходящую романтику Революции.
Пятнадцатилетним мальчишкой, сидя в уголке кунцевской квартиры Багрицкого, затаив дыхание и стараясь быть совсем незаметным, я слушал его разговоры с писателями, художниками, рыбоводами, с боевыми командирами, прошедшими по грозным дорогам гражданской войны, с молодыми и старыми, с горячими и равнодушными.
Многого я тогда не понимал мальчишеским своим умом, а понял значительно позже, но все, что я там видел и слышал, было интересно. Более того — увлекательно. В четырех шагах от меня сидели, стояли, расхаживали по комнате живые писатели, живые художники, живые творцы нового искусства, новой жизни. И это не было плодом моего воображения: стоило бы мне протянуть руку и я бы дотронулся до любого из этих интереснейших людей.
Не единожды я видел там Владимира Александровича Луговского с его удивительными бровями; светловолосого, молодого и задиристого Николая Дементьева; какого-то особенно мягкого, улыбчивого Леонида Максимовича Леонова, которого очень любил Багрицкий; спокойного и веселого Николая Сидоренко; прихрамывающего Исаака Эммануиловича Бабеля; безрукого Владимира Ивановича Нарбута, к суждениям которого Эдуард Георгиевич всегда прислушивался и ценил их...“
На литературный и политический авторитет Э. Багрицкого и других широко известных в ту пору писателей, вплоть до Маяковского, В. Португалов попытается опереться в трудный для него момент — после ареста в 1946 году. Тогда на допросе он показал: „На мое литературное формирование большое влияние оказал поэт Эдуард Багрицкий, с которым имел и личную дружбу, помимо общности наших интересов в поэзии. Через Багрицкого познакомился со старшим поколением поэтов-литераторов — Сельвинским, Луговским и другими. На почве литературных интересов был знаком лично с В. Маяковским, который оказал на меня большое влияние".