Далее братья Дыко оказались на Колыме (прииск Нижний Хатыннах Северного горно-промышленного управления), где в январе 1938 года были арестованы — за участие в контрреволюционной троцкистской группе Германа и Орлова, которая, якобы, проводила в лагере подрывную работу.
„Совместно со своим братом Дыко И., — сказано о М. Е. Дыко в расстрельном постановлении тройки УНКВД по ДС, — призывал заключенных к борьбе с Сов. властью путем объявления голодовок, невыхода на производство и активному сопротивлению лагадминистрации. Является организатором к-p саботажа, систематически отказывался от работы и насаждал среди лагерников религиозные убеждения".
Предъявленные обвинения братья Дыко категорически отвергли, но это уже ничего не могло изменить. Весь процесс следствия и вынесения постановления занял в данном случае лишь один день: 23 января 1938 года братья Дыко были арестованы, подвергнуты обыску и допросу — дело происходило на спецкомандировке „Серпантинная" ,на другой день, 24 января, уже было готово и утверждено обвинительное заключение, в тот же день дело всей группы (каким образом, если расстояние от „Серпантинки" до Магадана более 600 км?) было рассмотрено Тройкой УНКВД. Принятое расстрельное постановление было приведено в исполнение там же, на „Серпантинке", 13—15 апреля.
Тогда же, 14 апреля, был расстрелян в Магадане один из частых и почетных посетителей дома на Школьной улице в Кунцево (вспомним слова Португалова), родственник Эдуарда Багрицкого (они были женаты на родных сестрах, носивших в девичестве фамилию Суок), известный поэт и влиятельный в свое время партийный работник и издатель Владимир Иванович Нарбут.
Биография этого человека составлена из недосказанностей, легенд и вымыслов, исходящих из самых разных источников. Над ней еще предстоит немало потрудиться историкам. Здесь скажу лишь, опираясь на известные мне документы, что Нарбут В. И. был осужден 23 июля 1937 года (на две недели раньше Португалова) в составе группы литераторов, более или менее связанных друг с другом дружескими отношениями или просто фактом знакомства. Группу, по мнению работников НКВД, составили Павел Болеславович Зенкевич, Павел Самойлович Шлейман (Карабан), Игорь Стефанович Поступальский, Борис Александрович Навроцкий и В. И. Нарбут. Постановление Особого совещания назначило каждому из них — обвинение предъявлялось по статьям 58-10 и 58-11 УК РСФСР — пять лет заключения в исправтрудлагере.
Все осужденные по этому делу были без промедления доставлены на Колыму, разве что Нарбута задержали в „приемной" Севвостлага — на владивостокской пересылке, дольше других. И то сказать, как везти на Колыму, для которой существовали установленные еще в 1932 году правила отбора заключенных, калеку? Ведь у Нарбута была еще двадцать лет назад ампутирована кисть левой руки, с раннего детства он сильно хромал, более чем полуторалетнее предварительное следствие сильно подорвало его здоровье — врачи на пересылке установили болезнь сердца. Но повезли и его.
На Колыме судьбы подельщиков сложились по-разному. Двоим — Поступальскому и Шлейману — удалось пережить все тяготы лагерей и дождаться освобождения. Двое — Зенкевич и Навроцкий — умерли, находясь в заключении. Против Нарбута, окончательно признанного негодным к труду (вдобавок ко всему вскоре после прибытия на Колыму у него развилась цынга), а потому и вывезенного с прииска и содержавшегося в Магадане, в карантинно-пересыльном лагпункте, в начале апреля 1938 года было возбуждено новое уголовное преследование. На сей раз, вместе с группой таких же инвалидов, официально актированных медицинскими комиссиями, он был признан виновным в контрреволюционном саботаже.
Тщетно опальный поэт отвергал новые страшные обвинения. 4 апреля, через два дня после ареста, он был допрошен. 7 апреля было составлено обвинительное заключение, тем же днем помечено и постановление Тройки УНКВД. Через неделю оно было приведено в исполнение в Магадане.
Осталось неизвестным, встречал ли Португалов Нарбута на владивостокской пересылке (они находились там в одно время), а с Игорем Поступальским, поэтом, критиком, переводчиком — К. И. Чуковский в своем „Дневнике" за 1932 год привел о нем слова вдовы поэта Брюсова: „...сейчас пишет большую статью о Брюсове, кажется, включит в нее даже 6 условий т. Сталина", — именно здесь (показания Португалова на допросе в 1946 году) и состоялось знакомство. Вместе они будут отбывать и какую-то часть наказания на Колыме.