Через тридцать лет, в 1967 году, один из бывших колымских сидельцев, М. С. Еремин, напомнит В. Португалову первые месяцы на Колыме, проведенные вместе на лагпункте пос. Спорный:
„Вспоминаю грязный барак, арестантские нары, омерзительного старосту татарина, его звали „татарское иго". Я сейчас не помню, на каких именно нарах Вы спали. Мы с Игорем Брешковым обитали на верхних нарах, внизу ютился старик Зенкевич (видимо, Павел Болеславович, подельник Нарбута — А. Б.). Где-то недалеко помещались: Игорь Поступальский, Лева Гладков (подельник В. Португалова — А. Б.), Лева Горький. Был еще Юра Аникин — эпилептик... Ну, не буду больше вспоминать, слезы завертываются на глазах и в горле стоит острый ком.
Я был очень неприспособлен к жизни и совершенно беспомощен. Меня почему-то за это любили и старались помочь как могли, в том числе и Вы. На „Спорном" Вы прожили относительно недолго, Вас взяли на какой-то прииск. Потом мы еще где-то встречались еще оба будучи „ЗК“. В 1940 году я освободился, но Вы еще, кажется, были под ружьем, но гастролировали с Магаданской концертной бригадой. Мы встретились с Вами, кажется, на „Палатке". Не помню, почему-то у нас с Вами зашел разговор о Хане, бывшей корреспондентке „Советской Колымы", а в то время заведующей магаданской библиотекой. Вы мне дали ее адрес. Я был и остался книголюбом и, конечно,' воспользовался данным Вами адресом. Я переехал тогда в пос. Усть-Омчуг и оттуда часто ездил в Магадан, бывал у Ханы в библиотеке и почти неограниченно пользовался редчайшими книгами".
Участвовать в гастрольных поездках концертной бригады В. Португалов мог только после 1942 года, когда перешел на работу в Магаданский театр, да и Хана, X. И. Пронина, стала работать в библиотеке не в 1940-м, а в 1943 году. Упоминание X. И. Прониной я сохранил здесь только потому, что этой женщине приведется сыграть роковую роль в следующем повороте судьбы моего героя.
Вероятно, наиболее точные сведения о конкретных местах пребывания Португалова в колымских лагерях по первой судимости содержатся в его ответах на вопросы следователя, заданных уже в 1946 году:
„На Колыму я прибыл к 27 октября 1937 года на пароходе „Кулу" как заключенный... С октября 1937 года по июль 1938 года — на кирпичном заводе 455 километр основной трассы, с июля 1938 года по январь 1939 года — в лагерном подразделении стройучастка на Спорном, с января 1939 года по май 1939 года — в автобазе на поселке Спорный, с мая 1939 года по январь 1941 года — на пос. Оротукан, с января 1941 года по день освобождения из лагеря, т. е. по 15 мая 1942 года отбывал в лагерном подразделении на пос. Хета".
Это, условно говоря, лишь канва пяти колымских лет. Но сохранились и два фрагмента, выполненных и более обстоятельно, и вполне добровольно — воспоминания В. Португалова о встречах, якобы случившихся в те годы.
Первой встрече В. Португалов посвятил очерк „О поэте Василии Князеве", опубликованный в еженедельнике „Литературная Россия" 22 марта 1963 года (№ 12, с. 10—11). Начинается он так: „Двадцать пять лет назад, в марте 1938 года, на двести восьмом километре Колымской трассы в лагерной больнице умер поэт Василий Князев..."
Далее автор очень кратко рассказывает о творческом пути В. Князева после революции, о популярности его стихотворений, одно из которых — „Песня Коммуны" — слушал незадолго до смерти В. И. Ленин: „Никогда, никогда коммунары не станут рабами..."
„Стихи Князева, — писал Португалов, — я знал еще мальчишкой, прочитав их в революционных песенниках и хрестоматиях, а с самим Василием Васильевичем познакомился в сентябре тридцать седьмого года. Мы жили в одном бараке. Нахохленный, неохотно разговаривавший с пожилыми людьми, Князев тянулся к молодежи.
Мы, двадцатилетние, не в силах были понять причины невероятной несправедливости, ворвавшейся в нашу жизнь. И в наши кричащие души падали добрые, мудрые слова Василия Васильевича — дяди Васи, помогая нам оставаться в живых и как-то осмыслить происшедшее с нами. А доброе слово у Василия Васильевича было в запасе всегда. Многие тогдашние мальчишки, а ныне пятидесятилетние мужчины, тепло вспоминают дядю Васю.
Вместе с Князевым я плыл на Колыму на пароходе „Кулу“, вместе с ним был на пересылке в Магадане. Отсюда наши пути разошлись: Князева отправили на Атку, а меня — на 455-й километр, на кирпичный завод. Но примерно с середины декабря мне частенько приходилось ездить с кирпичного завода на Атку, сопровождать и разгружать машины с кирпичом. На Атке каждый раз я улучал минутку и забегал навестить дядю Васю, который в это время работал сторожем в автогараже. Его обязанностью было открывать и закрывать огромные тяжелые гаражные ворота, когда въезжали и выезжали автомобили. Но и эта по тем временам „легкая" работа была не под силу больному Василию Васильевичу. В середине марта он слег и больше не встал. Лагерный „лепила“ (лекарский помощник, фельдшер) Алексей Лутохин, который проводил дядю Васю в последний путь, рассказывал мне, что в полубреду Василий Васильевич говорил, что он птица и ему хочется пролететь над всей Россией и посмотреть, что там делается... как живут люди... он очень любил людей, дядя Вася, и верил в них...