Часть арестованных признала свою вину и дала развернутые, хотя и не отличающиеся разнообразием деталей, показания — от них остается впечатление, что писались они все по одному шаблону, другая часть отказалась признать обвинения. А. Шевцов был в числе отказавшихся. Об этом 16 апреля 1938 года оперуполномоченный райотдела НКВД по ЮГПУ Строков, в присутствии своих коллег, составил акт, в котором зафиксировал: „...сего числа мною на допрос в качестве обвиняемого был вызван из СИЗО заключенный Шевцов Александр Михайлович, который категорически отказался от дачи каких бы то ни было показаний и заявил: „Я был врагом Советской власти, им и останусь, но никаких документаций оставлять о своей контрреволюционной деятельности — не хочу".
Предъявленные обвинения обоснованными никак не выглядят — нет доказательств отказа от работы, актов на испорченный инструмент, нет каких-либо подтверждений подготовки к побегу. 23 апреля 1938 года Тройка УНКВД по ДС вынесла Шевцову и другим участникам группы смертный приговор. 20 мая он был приведен в исполнение в Магадане.
Можно строить немало предположений по поводу того, какими соображениями руководствовались оперативники РО ЮГПУ, сбивая именно из этих арестованных преступную „группу" (аналогии с делом Нарбута тут нет — в группе Шевцова собраны вполне трудоспособные люди, а не актированные инвалиды), насколько реальными могли быть их намерения совершить побег (между мечтой о свободе и попыткой совершить побег лежала, вероятно, громадная дистанция).
В данном случае — из-за экономии объема — я не могу подробно рассмотреть все эти соображения. Думаю, что дело Шевцова было одним из многих Эпизодов выполнения приказа тогдашнего Наркомата Внутренних Дел по широкому развертыванию репрессий, начатому на Колыме осенью 1937 года и достигшему здесь наибольшего размаха к весне следующего года. Целью приказа было физическое уничтожение наиболее вероятных противников сталинского (и шире — социалистического) режима, подавление возможного протеста против намеренного ужесточения условий пребывания в лагере — со стороны остальной части лагерников. Чистка лагерей могла иметь и вполне практическую цель: уничтожение „лишних ртов" и освобождение мест для заключенных новых этапов.
Знакомство с протоколами заседаний Тройки УНКВД по ДС показывает, что группы, подобные той, что сотрудники РО ЮГПУ создали на „Горной Загадке", были „выявлены" в тот период едва ли не на каждом лагпункте, обычно с весьма ограниченным и стандартным набором обвинений: к/р саботаж, а/с агитация, подготовка к побегу, разложение лагерной дисциплины. С 16 декабря 1937 года по 11 ноября 1938-го Тройка УНКВД по ДС примет 9791 расстрельное постановление. Среди приговоренных в подавляющем большинстве будут заключенные-каэры.
Такова общая картина происходившего в то время на Колыме. Прибавляет ли к ней сообщение Португалова какие-то конкретные черты судьбы одного из его знакомых, поэта Александра Шевцова? Едва ли. По той простой причине, что встреча с ним в то время, видимо, не могла состояться.
Отчего же тогда В. Португалов пишет о ней? Из того же, ранее названного артистизма? То есть он знал, что Шевцов был на Колыме, от кого-то (пусть и от названного им в очерке з/к Горского) слышал, что Шевцов, вроде, погиб. Существенно, что Горский, по словам Португалова, так же отбывал наказание на „Нечаянном", а не на „Горной Загадке", поэтому его сведения и могли быть неверны.
И еще одна важная деталь. Много лет спустя после описываемых событий, осенью 1991 года, я вел продолжительные беседы с бывшей колымской заключенной, осужденной в тот же период, бывшей студенткой литературного института Г. А. Воронской. По институтским временам она знала и Португалова, и Шевцова (он, вспоминала Галина Александровна, даже немного ухаживал за мной, когда учились в институте), а вот о настоящей причине смерти Шевцова, о том, что он был расстрелян, Г. А. Воронская до нашей встречи не знала. Видимо, этот факт был не слишком известным. И не он один, конечно. Десятки, сотни легенд бродили и бродят по Колыме, в них подлинные судьбы преломляются самым причудливым образом.