Ответ. „Да, в процессе следствия оно следователем упоминалось".
Вопрос. „Вы уже сказали, что ваше „произведение" „Лже-Дмитрий" по своему содержанию нелояльно духу советской действительности, причем еще в 1937 г. на следствии о нем шла речь. Ответьте, почему Вы до сего времени хранили у себя это „стихотворение"?"
Ответ.„В году 1944 я решил собрать все свои стихи, записал, которые вспомнил, и поместил в одной тетрадке. В этих целях я вспомнил и переписал стих „Лже-Дмитрий". Так же поступил со своими стихами и мой бывший товарищ Лев Гладков".
Вопрос. „Гладкову Льву, который, будучи в Магадане и проживал с Вами в одной комнате, давали читать „Лже-Дмитрия“?"
Ответ. „Это стихотворение, как и другие мои литературные вещи, Гладков знает с 1934 года".
Вопрос.. „Что значат, например, такие строки из указанного вашего „стихотворения" — „...не то на тебя эпоха натравит своих собак"? Причем в одном из экземпляров рукописи этого же документа слово „эпоха" Вы зашифровываете совершенно бессмысленным словом „и похоть"?"
Ответ. „Приведенную из „Лже-Дмитрия" строчку по своему содержанию считаю политически вредной, как и все стихотворение. Написано оно еще в годы моей молодости и по легкомыслию".
Вот это стихотворение — с посвящением, обозначенным двумя буквами „Г. М.“. Стихотворение дается в редакции, сохранившейся в архивно-следственном деле.
В этом стихотворении многое нуждается в расшифровке, но для того, чтобы осуществить ее, мне недостает, прежде всего, знания обстоятельств жизни и смерти того, кому это стихотворение посвящено — Георгия Меклера. Ведь плачем именно о нем, а не злополучном Гришке Отрепьеве, является это пророческое для самого автора произведение: „Это моя судьба прочитана между строчек!“ И, конечно, уже только поэтому — прав Португалов! — оно является политически вредным и достойно осуждения. Однако, может быть, еще удастся списать этот грех на молодость, а оттого и легкомыслие автора? Не будут же его казнить за стих, написанный 12 лет назад, тем более, что уже вменялся ему этот грех в постановлении 1937 года...
Но у капитана Зеленко есть к арестованному еще вопросы. Он, кажется, только подступается к главным своим аргументам. Следующий вопрос формулируется так: „Не сочиняли ли Вы, кроме этого, еще и другие „произведения“ о Колыме и на другие темы, которые при обыске у Вас не обнаружены, но о которых следствие располагает сведениями, причем, „произведения" эти носят антисоветский смысл? “
Вопрос сформулирован не только коряво, но и просто нелогично: как это — сочинял или не сочинял — если следствие знает, что такое стихотворение имеется? Но, может быть, и капитан волнуется — как охотник перед решающим выстрелом? Арестованный, похоже, все еще надеется, что выстрела не будет и пытается отвести подозрение (в записи Зеленко — не менее неуклюже, чем был задан вопрос): „Произведений в стихотворной форме я не сочинял о Колыме и на другие темы и тем более антисоветского содержания".