Фамилия X. Прониной, так же встретившаяся мне в материалах „дела СГПУ" (этот факт, а в большой степени то, что она жила и работала на территории деятельности СГПУ, дают мне возможность предположить, что она могла быть привлечена к ответственности именно по этому делу), присутствует там только единожды — в перечне лиц, содержавшихся под арестом с нарушением норм УПК. Ни в одном протоколе допроса ни одного эпизода, связанного с Прониной, нет.
О чем свидетельствует этот факт? Ну, конечно, в первую очередь о том, что X. И. Пронина была арестована незаконно и никакой вины за ней не было, а потому ее, безосновательно помучив, освободили. Все это несомненно. Но ведь никакой вины не было ни за одним из 19-ти арестованных, которым все-таки было предъявлено, перепредъявлено потом раз и два обвинение и которые, в конечном счете, были доведены до суда и судимы военным трибуналом — это-то теперь тоже несомненно!
Конечно, и в случае с Сарахановым, и в случае с Прониной, и в случаях со многими и многими другими людьми, арестованными тогда на Колыме, мы имеем дело с лицами, не виновными в предъявляемых им обвинениях. Это мы как бы вынесем за скобки. Но отчего — подумайте, читатель! — УНКВД оставляет в своих анналах следы „вражеской деятельности" одного — К. Сараханова и уничтожает такие же, если не большие (а тут я рискну предположить, что за те девять месяцев, что Пронина находилась под стражей, УНКВД просто обязано было наскрести-сфальсифицировать кое-что и эти следы должны быть не только в деле самой Прониной, которое уничтожено, но и в деле СГПУ)? Да потому, думаю я сейчас, что К. К. Сараханов был для тогдашнего УНКВД фигурой совершенно однозначной: один из хозяйственных руководителей, которого можно было привлечь, даже необходимо было привлечь — из-за одной его незаурядности только, ну а раз он получил высокое покровительство, выпустим — и другого, пусть похуже, найдем, всего делов-то. А посему, из-за однозначности фигуры, и следы его участия в мифическом „деле СГПУ“ можно было не затирать — небрежность, конечно, ну да суд простит, он же свой, ведомственный.
А вот фигура X. И. Прониной могла быть для руководства УНКВД посложней, потому что ценой ее освобождения в тот период, когда еще, повторю, соответствующих указаний сверху не поступило, могло быть соглашение о будущем сотрудничестве или его продолжении, если такое соглашение было достигнуто раньше, и если оно действительно существовало, то, естественно, „засвечивать" X. Пронину в „деле СГПУ“ было нельзя. И как продолжение высказанной версии — если X. Пронина действительно сотрудничала с УНКВД с 1936 года, ее роль после ареста, в тюрьме, была ролью подсадной утки, как тогда это называлось, и эта роль перестала быть нужной, когда во второй половине 1938 года стало ясно, что все это громоздкое дело № 17777, важным, но далеко не единственным элементом которого было „Дело СГПУ“, попросту не идет — вот тогда ее, X. И. Пронину, и освободили.
Как видит читатель, я возвращаюсь к тому же вопросу. Да, мне показалась несколько странной ситуация увольнения X. Прониной в июле 1936 года с должности зав. общим отделом УДС по недоверию, высказанному УГБ, с немедленным зачислением на работу в редакцию „Советской Колы-мы“, да еще с повышением оклада. Что-то тут могло быть „от лукавого". Было ли?
Еще более показательной в этом отношении представляется мне история с освобождением X. Прониной из-под стражи и немедленным (это ее слова) возвращением в ту же редакцию — и опять, заметьте, с повышением оклада — в августе 1938 года.
Читатель может обвинить меня чуть ли не в навязчивой подозрительности, но мне кажется необходимым найти исток, начало секретного сотрудничества X. И. Прониной с магаданским УНКВД, результатом которого — вполне вероятно, что отнюдь не главным, а только побочным или одним из многих — и явилось разоблачение ею антисоветской деятельности В. В. Португалова, ставшей предметом следствия в 1946 году. И от того, как точно мы установим именно начало этого сотрудничества и обстоятельства, при которых оно могло быть достигнуто (согласитесь, что обстоятельства 1936 года были для X. Прониной совсем непохожими на обстоятельства 1938 года), многое меняется в оценке самой ситуации и в оценке личности этого человека.
Эти предположения и следующий за ним поиск материалов становятся для меня тем более неизбежным, что менее всего я могу рассчитывать на содержательный ответ на свой запрос о факте сотрудничества X. И. Прониной и УНКВД от спецфондов магаданского УВД — по действующему законодательству, такие факты не могут быть рассекречены и ныне, 50 лет спустя. А знать эти факты я, как автор исследования о Португалове, полагаю для себя необходимым, потому что для моего повествования отнюдь не безразлично, кем же был этот человек, в тот период — один из самых близких моему герою, и какой свет отбрасывает на В. Португалова эта близость.