X. И. Пронина покинула Колыму — теперь уж навсегда — 23 июля 1944 года на пароходе „Тайгонос". В анкете отъезжающего на „материк" (заполнялась в Магадане помимо прочего и такая) указано: Пронина Ханна Иосифовна... член ВКП(б)... журналист... зав. центральной библиотекой ОНО г. Магадана, причина выезда — инвалидность II гр., отпуск, с возвр. или без возврата — совсем, точный адрес, куда выезжает — г. Новосибирск... с кем выезжает — сын Игорь Стефанович Пронин...
Горьким было, видимо, это возвращение.
Задолго до отъезда из Магадана, в мае 1943 года, то есть спустя два месяца после того, как она перешла на работу в здание Дома культуры им. М. Горького, X. И. Пронина передала начальнику секретно-политического отдела УНКВД по СДС Н. С. Абрамовичу следующее заявление: „Общаясь близко с гр. Португаловым Валентином Валентиновичем, работающим артистом Магаданского театра им. Горького, я убедилась, что он настроен враждебно к существующему строю. До вчерашнего дня мне это было неясно, но вчера в моей квартире он собственноручно вручил мне напечатанное им стихотворение явно враждебного характера. Считаю моим партийным долгом поставить Вас об этом в известность. Стихотворение Португалова прилагаю на Ваше усмотрение".
Заявление написано „от руки" на тетрадном листке, из атрибутов присутствуют только подпись и дата — 6 мая 1943 года; фамилия, имя и отчество, а так же адрес не указаны — видимо, адресату все данные заявителя были к этому времени хорошо известны. К заявлению был приложен и исполненный рукой В. Португалова текст стихотворения, начинающегося словами „В смысле, так сказать, имажинизма...", приведенный мною выше.
Ну и что же Абрамович — зашелся от восторга или, подавив в себе столь естественное ликование, по-деловому тотчас или на другой день допросил свидетельницу-осведомительницу, указавшую на такого опасного преступника? Начал следствие и пресек вражескую деятельность? Вскрыл преступную организацию, активно разлагавшую здоровое магаданское общество своими контрреволюционными измышлениями и клеветой?
Ничего из названного начальник секретно-политического отдела УНКВД по СДС Н. С. Абрамович не сделал, хотя и не был новичком в политическом сыске. Он пришел в эту организацию, именно в это НКВД, в его звездные времена, еще при Сперанском работал оперуполномоченным и то ли из врожденной порядочности, то ли из юношеской неумелости, то ли из сверхранней осторожности не примкнул к господствовавшему в тогдашнем УНКВД „стилю" ведения следствия и спустя несколько месяцев, когда главные ревнители той безжалостной борьбы с колымскими каэрами были привлечены к разным формам ответственности, вплоть до уголовной, не только не пострадал от такого изменения русла репрессивной политики, но и сохранил свое место в штате и активно свидетельствовал на следствии по делу самого бывшего начальника УНКВД капитана госбезопасности Сперанского.
Опытный чекист ( о чем свидетельствует и его должность) Абрамович кладет заявление Прониной под сукно.
И вот теперь давайте подумаем, отчего он так поступил.
Отбросим сразу предположение о том, что Абрамович не оценил, не понял убийственной силы заявления Прониной и не знал, как им распорядиться — такого, конечно, быть не могло. Столь же несостоятельным было бы предположение о том, что тогдашний СПО был завален работой выше головы и ему просто некогда было взяться за это хоть и важное, но терпящее отлагательство дело — режим работы УНКВД в 1943 году был, вероятно, далек от аврального.
Объясним бездействие начальника СПО врожденной порядочностью? Не мог ли он рассуждать примерно так: „Мы, конечно, ценим Ваше рвение, Ханна Иосифовна, Вы его нам уже не раз доказывали. Но тут, знаете ли, все-таки особый случай. Португалов Вам не чужой человек. Неловко ведь как-то, а? Так что идите-ка Вы домой и об этой бумажке забудьте. И мы о ней забудем, словно ее и не было“.
Но ведь бред все это. Чекисты, они, конечно, тоже люди — были, есть и будут — со всеми вытекающими отсюда особенностями личного поведения. Но ведь и не настолько просто люди, чтобы идти вот на такие, предполагаемые, служебные преступления — только из-за своей чрезмерной порядочности. Да ведь и не поступил Абрамович так, как я здесь фантазирую — заявление Прониной он не только не уничтожил, а сделал еще ряд манипуляций, о которых станет известно позднее. Так что и это предположение никак не проходит.
Что же остается думать?
Предположим, что, получив сигнал Прониной, СПО методично и неторопливо, затратив на это более трех лет, стало „разрабатывать" в духе новых принципов, оставив горячку 37-му году, дело Португалова. Но оно, это дело, следов такой разработки не содержит. Нет в нем и попыток выявить круг единомышленников И соратников опаснейшего контрреволюционного агитатора — в деле Португалова нет сообщников (а нетрудно предположить, что не один он такой смелый был в то время в Магадане и что среди лиц, с которыми он общался, находились у него сторонники, хотя бы на словах — а большего для того, чтобы привлечь в качестве соучастника, и не требовалось).