А потом, так бывает, я словно забыл о тех невеселых переживаниях. Конечно, и потому, что не очень хотелось задерживаться на них. И потому, что стихийно сложившаяся технология моих разысканий не предполагала, не давала возможности непрерывно работать только над одной темой, и, тщательно законспектировав португаловское дело 1946 года, наметив, что и как я буду искать здесь дальше, с учетом полученных сведений, предприняв в этом направлении некоторые действия, я взялся за другое дело, иную судьбу, потом так же отложил и это, и взялся за третье, потом за четвертое, не забывая, конечно, что о Португалове я все равно когда-нибудь буду рассказывать и надо поднакапливать материал для этого разговора. Вот такая у меня за несколько лет сложилась технология, потому что не сразу, далеко не сразу находились (если находились вообще) запрошенные архивные дела, не сразу обнаруживались возможные свидетели, появлялись новые предположения, которые тоже нуждались в проверке,
И приступая к рассказу о колымской судьбе Валентина Португалова, пересказывая известные мне по документам и свидетельствам моего героя обстоятельства 1937—42 годов, я отнюдь не держал, как камень за пазухой, выводы тех горестных размышлений над делом Португалова 1946 года, точнее о том, как оно возникло, я словно забыл о тех выводах и уж, конечно, не пытался то, что мне увиделось в тот момент в характере и судьбе поэта, опрокинуть назад, на прожитые им ранее годы, или наложить на последующее поведение, но... перечитав сейчас начало очерка, дойдя до этих самых рассуждений-предположений „как и почему“, я увидел, что сам того не желая, „подставлял" моего героя и ранее — вот здесь он актерствовал, тут просто наврал, да еще явно с корыстной целью, тут выдал за подлинный факт легенду, тут пустил пыль в глаза. И получалось, что неискренность и беспринципность, которые могла породить в жизни Португалова ситуация 1943—46 годов, не остались навсегда в том проклятом трехлетии, они лезли, они выпирали, черт их побери, в характере, в поведении моего героя и становились совершенно очевидными, стоило только чуть копнуть, только попытаться хоть как-то проверить подлинность того или иного факта.
Тогда что же я,, собственно говоря, пишу? И что будет означать мой опус? Ведь принимался за него я — это-то уж я знаю наверняка! — отнюдь не с разоблачительными целями, напротив, я хотел со всем возможным почтением представить читателю образ человека, столь поразившего меня в юности, человека, так много испытавшего, известного, хотя бы. в пределах Магаданской области, литератора, лучшие, горьчайшие произведения которого пришли к читателю в самые последние годы и стали немаловажным фактом нашей общественной жизни, нашего теперешнего сознания. Да, все это я предполагал, всем этим я вполне сознательно руководствовался, а что же у меня из этого замысла выходит? Скажем прямо — нечто совершенно противоположное.
И что тому виной? Отвергну „злой умысел" — его не было. Не было и пусть подспудного в данном случае желания профессионального литератора усложнить ситуацию, сконструировать сюжет позанятнее, сделать образ героя „помногограннее"— я вполне согласился бы, чтобы мой герой был рыцарем одной идеи, героем самым что ни на есть однозначным, чтобы были в его судьбе только мужественные и героические поступки, чтобы он только и делал, что страдал и в конце концов таким вот образом победил!
Но так, видимо, не бывает. Добродетели и пороки не существуют в нашем мире в чистом, взвешенном виде, не выпадают в какие-то цельные осадки, равно как и не вселяются в какую-то нейтральную, а потому и свободную от достоинств и недостатков плоть, не растворяются в сугубо героических, равно как и в абсолютно мерзких деяниях. Граница чести и бесчестья проходит через реальное человеческое сердце. И кем станет его обладатель, если вдруг, под влиянием обстоятельств, это сердце участит свой стук или замрет от испуга — героем или предателем, кто предскажет?
А потому, видимо, изначально наивны и несостоятельны были мои намерения нарисовать совершенного Португалова, героя без сучка и задоринки — этих „сучков" не могло не появиться, раз они были в жизни. А сколько их будет еще и каким, в конечном счете, сложится образ моего героя, пока, наверное, просто не стоит загадывать.