Таким мог быть и М. Шульман, исполнявший на ОЛПе „Больница УСВИТЛ" обязанности руководителя агитбригады. Е. Л. Владимирова, видимо, доверяла ему: Шульман знал, по крайней мере, некоторые из произведений, которые должны были войти в книгу „Колымская каторга", и несколько таких произведений через В. Португалова (они были знакомы еще по совместной учебе все у того же В. Э. Мейерхольда) передал... X. Прониной, получив заверения, что она переправит их со своей знакомой в Ленинград, поэту Н. С. Тихонову. Нужно ли сомневаться в том, что если секретное сотрудничество X. И. Прониной с УНКВД было к тому времени, лету 1944 года, уже устоявшимся, эти стихи стали тотчас известны чекистам?
Особо замечательным во всей этой истории мне кажется то, что ни Пронина, ни Португалов — фактически соучастники в преступлении группы Владимировой — не были по этому эпизоду даже допрошены. Ну, с Прониной ситуацию еще как-то объяснить можно: к тому моменту, когда дело „Колымской каторги" стало расследоваться, она уехала из Магадана, хотя найти ее, конечно, никакого труда не составляло, в той же Анкете отъезжающего был указан ее будущий новосибирский адрес (а у УНКВД могли быть и другие источники), и когда потребовалось найти ее, чтобы допросить по делу Португалова, сделали это, вероятно, незамедлительно.
Ну да ладно, уехала — и бог с ней. Но Португалов-то никуда не уезжал, он, хоть и краешком, но замешанный в деле „Колымской каторги", под окнами у чекистов ходил — и не интересовал их совершенно. И это при всем том, что следователи с упоением допрашивали всех заключенных и вольнонаемных, знакомых с обвиняемыми, которые могли только слышать что-либо о крамольных произведениях.
Ну а теперь вернемся все-таки к делу, начатому против Португалова, и протоколу допроса X. И. Прониной:
„...тут же я высказала недоверие в искренности его любви ко мне, на что неожиданно для меня (Так ли уж неожиданно? — не удержусь я от вопроса. — Разве не похоже это на вполне спланированную провокацию? — А. Б.) Португалов в тот же вечер, не знаю из каких соображений, написал на бумаге сочиненное им стихотворение и дал мне, заявив, что это является доказательством искренности его отношений ко мне. В этот момент Португалов просил меня после прочтения стихотворение уничтожить".
Есть в этом эпизоде изрядная доля мелодраматизма, да и логика не совсем стройна, а потому и возникают сомнения в его достоверности.
Ну, право, что за мальчишество — крамольнейшее стихотворение собственноручно переписать и даме сердца вручить!.. Жест до безумия красивый — неужели Колыма В. Португалова к тому времени ничему не научила?
А далее и вовсе несуразица: преподнес стихотворение и просит его уничтожить. Так галантные кавалеры, кажется, не поступают.
В этом эпизоде достоверным мне представляется лишь то, что стихотворение X. Пронина от В. Португалова каким-то путем получила (от этого никуда не уйдешь), а вот как оно ей в руки попало — тут, как говорится, возможны варианты.
Португалов мог, в актерском порыве, в чаду страсти, под влиянием алкоголя (опять-таки варианты) прочитать ей это стихотворение. На что X. Пронина, будучи в данном случае слушательницей заинтересованной, настоятельно, неотвязно и так далее стала просить-требовать-умолять сейчас, сию минуту списать ей эти замечательные слова — чтобы выучить их наизусть. Допускаю, что со стороны расчетливой дамы, находившейся в тот момент при исполнении служебных обязанностей, был допущен и некоторый шантаж — „сделай это, дорогой, если ты меня любишь, а я как только выучу, собственноручно уничтожу эту бумагу или верну ее тебе".
Так, мне кажется, эта история выглядит правдоподобнее.
Но послушаем X. Пронину дальше:
„Считаю необходимым отметить, что я в тот период времени страдала болезнью почек и в тот вечер у меня открылся сильный приступ (а разве это не замечательный предлог, чтобы задержать текст у себя: не сейчас же я буду его учить, видишь, дорогой, как мне плохо — А. Б.), поэтому переданное Португаловым мне стихотворение я не могла осмыслить и только на следующий день прочла его и убедилась, что стихотворение это носит явно контрреволюционное содержание, т. к. в нем Португалов в резко-оскорбительной форме поносил вождя народов, партию большевиков, политический строй в СССР и внутреннюю политику Советского правительства.