Учитывая, что умолчать об этом было бы преступно с моей стороны, как члена партии, я решила об этом немедленно написать заявление в органы НКВД, что я и сделала 6 мая 1943 года, передав свое заявление вместе с названным стихотворением Португалова в Управление НКВД по Дальстрою.
Помню, что эти документы от меня принял начальник отдела УНКВД т. Абрамович, который предложил мне ничего Португалову об этом не говорить и назавтра зайти к нему в Управление НКВД. При моем повторном посещении т. Абрамович возвратил мне это стихотворение и велел отдать Португалову (обратите внимание, читатель, на это выражение: „велел отдать", наверное, оно характерно для отношений, которые существовали между X. Прониной и этой организацией — А. Б.). Когда после этого я увидела Португалова, это стихотворение было уничтожено. Кто уничтожил его: я в присутствии Португалова, или Португалов в моем присутствии, сейчас точно сказать не могу".
Португалова о подробностях эпизода, случившегося 5 мая, не допрашивали, однако он счел необходимым (на допросе 6 сентября 1946 года, когда крамольные стихи ему были предъявлены) сообщить, что „...по ее (X. Прониной — А. Б.) просьбе изложил эти же „стихи" на бумаге".
Реализуя далее наказ магаданского УВД — а, надо полагать, этот допрос выполнялся в порядке „отдельного требования", не по собственной же инициативе в Новосибирске заинтересовались магаданским житьем-бытьем X. И. Прониной, магаданцы наверняка снабдили своих коллег и перечнем вопросов, подлежащих выявлению — Масягин спрашивает:
„Что Вам еще известно об антисоветских настроениях и высказываниях Португалова?"
Следует пространный ответ:
„Из неоднократных бесед на политические темы с Португаловым в период моего проживания в Магадане я убедилась, что Португалов враждебно относится к существующему политическому строю в СССР и руководителям партии и Советского правительства.
В подтверждение этого, насколько мне позволяет моя память, могу привести следующие разговоры и суждения Португалова. В беседах со мной Португалов называл себя террористом. В последующем я убедилась, что он был настолько злобно настроен, что террористический акт при благоприятном стечении обстоятельств он мог бы вполне совершить. Как-то в беседе со мной, примерно в мае 1943 года, точно дату не могу припомнить, Португалов говорил о том, что у него сейчас в политической жизни инкубационный период и его он использует для того, чтобы подобрать людей, воспитать их в духе ненависти к советской власти, готовых идти на борьбу с советской властью. В это же время Португалов заявил мне, что „он себя посвящает борьбе с советской властью и что для этого, — как говорил он, — я готов умереть, но умереть с толком".
Доказывая мне необходимость борьбы с советской властью, Португалов говорил, что людей недовольных Советской властью, якобы, миллионы и что они готовы подняться на борьбу по первому сигналу.
Беседуя о жизни в Советском Союзе, Португалов утверждал, что существующий строй неправильный и он так больше держаться не может.
„После войны, — говорил Португалов, — будет дворцовый переворот, или реформы государственного строя, т. к. нельзя далее держать все на штыке".
Столь резко враждебное отношение к существующему строю и руководителям партии ВКП(б) и советского правительства Португалов изложил в антисоветском стихотворении, которое в свое время мною было передано в УНКВД по Дальстрою, и которое, как говорил Португалов: „Поет вся Колыма, не зная его автора
О лицах сужденных (так в протоколе — А. Б.) Советской властью за контрреволюционные преступления отзывался весьма хорошо, называл их „ленинцами, не подошедшими к эпохе".
Разговоры на политические темы Португалов вел буквально на все вопросы жизни и истолковывал их в антисоветском духе, но из-за давности времени сейчас я не могу их припомнить".
Одна пикантная деталь. Упоминание Прониной 1944 года в начале допроса и только что прозвучавшая ссылка на „давность времени" дают основание предположить, что сам допрос проводился какое-то время спустя после всей этой истории, случившейся в мае 1943 года, а перед началом допроса следователь выводит твердой рукой: 25 июня 1943 года. Вот те на! X. И. Пронина еще из Магадана не успела уехать, а ее уже допрашивают как сотрудника газеты „Советская Сибирь" о событиях, о которых она не может вспомнить из-за „давности времени".
И что это — описка следователя: поставил механически 43-й год, раз речь шла перед тем, как он стал писать протокол, именно об этом периоде, или он имел указание от магаданских чекистов оформить протокол задним числом (что могло быть оправданным), да так и не сумел свести концы с концами?..