— Стишки писал? Так это так, ерунда, под разряд „кроме того" попадает, нет в них ничего значительного. Есть два-три таких „произведения" — их и поставим в вину, а больше не надо...
Но, сверх того, следствию предстояло выразить свое отношение к тем, более чем серьезным фактам, которые назвала Пронина: Португалов рассказывал ей о том, что собирает верных людей и готовит их для совершения террористических актов над руководством партии и правительства. Следствию предстояло или подтвердить эти факты, или опровергнуть их (раз уж такая строгая законность царила в городе Магадане в 1946 году, равно как и во всей нашей необъятной стране).
Следов того, что следствие искало подтверждение этих фактов, в деле нет, свидетелей ни о чем подобном не спрашивали, а было их всего четверо, названных мной, из них трое — с упомянутыми медалями, то есть люди, которые ни в чем предосудительном уже заподозренными быть не могли, а о Свержиной с годовалым ребенком на руках и говорить не приходится. Таким образом, к фактам, сообщенным Прониной, предстояло выяснить отношение лишь Португалова.
В протоколе допроса от 17 сентября это зафиксировано следующим образом.
Ответ. „Показания Прониной я отрицать не могу, т. к. с моей стороны в 1943—44 гг. в ее присутствии допускался ряд антисоветских выпадов по адресу ВКП(б) и Советского правительства. Из показаний Прониной я припоминаю, что я ей заявлял о том, что у меня имеется круг лиц из числа бывших заключенных, которые враждебно настроены к Советской власти и готовы в любую минуту повести борьбу с существующей властью. Эти заявления в действительности имели место, но намерений сколотить что-то вроде банды для борьбы с Советской властью я никогда не имел. Будучи влюбленным в Пронину, я скорее рисовался перед ней и изображал из себя вроде „героя". Вести же борьбу с Советской властью я не намеревался и не намереваюсь".
Вопрос. „Прониной Вы заявляли, что „недовольных Советской властью есть миллионы". Скажите, кого конкретно Вы имели в виду в условиях Колымы, произнося это антисоветское измышление?"
Ответ. „Произнося это заявление, я имел в виду ту некоторую часть заключенных, содержавшихся и содержащихся в Севвостлагерях, которые настроены антисоветски и с которыми мне в лагерях и уже будучи на воле приходилось общаться".
Вопрос. „Вы хотите сказать на следствии, что формированию Ваших враждебных взглядов и убеждений сопутствовало Ваше общение в лагере с к.р. настроенной средой. Так ли это в действительности?"
Ответ. „Да, конечно так".
Как видит читатель, следствие позволяет Португалову с прямо-таки неправдоподобной легкостью отвести самое тяжелое обвинение: да что вы, граждане, какие банды, какие намерения — болтовня одна для охмурения любимой женщины. „Да? — глубокомысленно заключает это следствие. — Но ведь кто-то в тебя, дурака, эти враждебные мысли вложил?".— „А как же! — охотно соглашается обвиняемый. — Были такие мерзавцы, как же без них. Вместе и сидели — ну прямо волки матерые".
Но тут, кажется, и само следствие спохватывается — уж очень оно легко дает этому мазурику оправдаться:
Вопрос. „Но следствию так же известно, что Вы до заключения в Севвостлагеря занимались проведением в 1935—1937 гг. антисоветской агитации. И, в частности, на данном следствии признали, что еще в 1934 году, будучи в Москве, сочинили вредное антисоветское стихотворение „Лже-Дмитрий", которое посвятили расстрелянному врагу Советской власти литератору Г. Меклеру и оплакивали его „судьбу"?"
Ответ. „Как я уже ранее показывал, в 1930 г. я был связан в Москве с богемской литературной группой Гладкова и Меклера, которая явилась носителем нездоровых политических настроений, впоследствии переросших в антисоветские суждения со стороны участников этой группы. Это, собственно, и явилось причиной осуждения меня в 1937 году".
Вопрос. „Следовательно, Ваши антисоветские настроения сложились еще задолго до прибытия Вас на Колыму, в Севвостлагеря?"
Ответ. „Да, зачатки антисоветских настроений зародились еще до прибытия на Колыму в богемской группе, о которой я указал выше. Но большое влияние в формировании этих настроений оказал своими антисоветскими беседами названный-.
На том же допросе Португалов согласился: „...восстановить в памяти все известное мне об антисоветских проявлениях ряда известных мне по Колыме (из числа бывших заключенных) лиц и дать правдивые показания".
Позиция следствия куда как понятна: „За дядю хочешь спрятаться? Изволь. Но расскажи-ка и нам про него!". А позиция Португалова?
30 сентября 1946 года Военный трибунал войск НКВД (так в протоколе судебного заседания, хотя какой уже мог быть НКВД — больше года МВД существовало) при Дальстрое в составе председательствующего капитана юстиции Щербака и членов — младшего лейтенанта Михайлика и лейтенанта Кнафиля при секретаре Виллере в закрытом судебном заседании рассмотрел дело по обвинению Португалова В. В. в преступлении, предусмотренном ч. I ст. 58-10 УК РСФСР.