Родился я 5-го апреля 1931 года в Одессе. Но этот черноморский город был только фактом моего рождения. Половину жизни (меньшую, но достаточно длинную!) — с 1934 по 1951 годы — я прожил с родителями в Карелии, куда судьба зэковская забросила моего отца. „С родителями" — слишком громко сказано: в 1941 году отец ушел добровольцем на фронт и в 1942 году погиб под Смоленском, обманув тем самым Всесоюзного старосту Михаила Ивановича Калинина. Михаил Ваныч начертал на его послании в Кремль: „Досидит после победы над фашизмом!" Досиживать не пришлось...
Отца, под фамилией Кучаев, я вывел в двух книжках: „Шляхами вийны", которая вышла в издательстве „Веселка", и „Рядовые военного детства" (издательство „Таврия").
Замечу, Кучаев вовсе не вымышленная фамилия. Это был его псевдоним со времен Гражданской кровавой бойни.
Большую часть своей жизни я прожил в Севастополе. Теперь этот факт моей биографии изменить невозможно, — годы хоть и скачут нынче с какой-то бешеной скоростью, но финиш, — смотрите год моего рождения! — близко и надо поторапливаться, еще столько книг не написано!
В Севастополе я живу безвылазно вот уже почти сорок лет, (если не считать кратковременные поездки в южные санатории послеинфарктного профиля и в Арктику для расширения своих познаний по географии!), вправе сказать: я — севастополец!
И об этом я написал в своей самой первой книжке „Они зажигают огни“, выпущенной Крымиздатом в 1962 году.
„Они... огни“. .. Какое паршивое рифмованное название! А когда-то нравилось...
Прежде чем документальная повесть вышла отдельной книжкой, она под названием „О городе моем и о друзьях-товарищах“ была опубликована в последнем сдвоенном альманахе „Крым“ в 1961 году.
Повесть (увы, впервые за все годы моего существования!) была прочитана литературоведом и редактором альманаха Владимиром Семеновичем Вихровым с невероятной скоростью (на третий день!), и тут же была сдана в печать.
От великой радости я считаю Владимира Вихрова своим первым литературным наставником.
— Интересно, —задаю вопрос сам себе, — наставником был Вихров, а кого бы ты выбрал в Учителя?
Я бы, конечно, мог назвать Александра Пушкина с Михаилом Лермонтовым, — звучит солидно! Или Рабле с Ильфом и Петровым! Так же — Антона Чехова и Максима Горького. (Список длинен!). Всех, кого я назвал и не назвал, — боготворил. Но, надо признаться, они мне не только не помогли, они мне мешали. Да, да, мешали! Они своими сочинениями щелкали меня по носу, — а он у меня не маленький! — и приговаривали: не пиши плохо, не пиши скучно и нудно! Дотягивай до нашего уровня!
Но поскольку, а понял я это сразу, до их уровня дотянуться невозможно, я... бросил писать вообще. Назло классикам!
И если б не „зануда Вихров“, как любя называла его крымская писательница Мария Глушко, так бы и не начал больше. Но, умудренный жизнью в литературе, Владимир Вихров посоветовал:
— Писать, брат, нужно не на уровне классиков, а на своем. Попробуй!
И я попробовал, написал на своем уровне несколько десятков книг самого широкого профиля: от документальных до художественных. Но больше всего — краеведческих.
Если я своим наставником числю Владимира Вихрова, то первым литературным учителем был Серега Тихомиров. Именно Серега, а не Сергей! Потому, что свои литуроки он вел на крышах теплушек, — в те жестокие военные 1942—1943 годы крыши товарных и пассажирских вагонов были основным средством нашего передвижения! — и „пахан“ Серега Тихомиров, как и я „шкет“, изучал шероховатости земли.
Об этом времени я написал повесть „Рядовые военного детства". Печатали меня на разных языках: русском, украинском, узбекском, якутском, чувашском, английском, французском и на других языках бывшего СССР и не бывшего мира.
И в разных издательствах: в крымской „Таврии" и в киевской „Веселке", российской „Молодой гвардии" и в узбекской „Еш гвардии"...
Повести, очерки и рассказы — самые разномастные. И возникает вопрос: „Какова же основная тематика моих усилий?“
Самому интересно знать! Но, поднатужась, ответил бы так: в основе всего, что я пишу, лежит собственная биография. И эта биография присутствует не только в документальных книжках, но и в художественных.
Последний вопрос воображаемой „Анкеты":
„Не можете ли вы сообщить какой-нибудь запомнившийся вам жизненный эпизод, ставший для вас поворотным в литературной судьбе?“
Могу. Было это давным-давно, в те годы сотрудничал только в городской газете. Тогда-то я написал очень короткий рассказ „Вечный огонь", и его газета напечатала, сократив при этом две последние строчки.