Он прищурился, едва не застонав от наслаждения, и Ясенецкий, поймав его взгляд, слегка улыбнулся — понимающе и одобрительно, совершенно без насмешки, просто как человек, отлично выполнивший какое-то дело и по праву этим довольный.
— Вы совершенно правы, — признался Видо, сделав очередной глоток. — Ваша роль, в основном, будет состоять в отвлечении внимания.
«А еще, — подумалось ему, — я очень надеюсь, что вы сможете совершить для меня чудо. Вы уже совершили одно, доказав, что можете устоять перед соблазнами Той Стороны. Не поддались на посулы и угрозы фамильяра, помогли мне, а тем самым спасли нас всех. С моей стороны в высшей степени недостойно требовать еще чего-то, особенно после того, как я с вами поступил. Но я все же надеюсь на помощь, которую вы мне пообещали. Кажется, больше мне надеяться просто не на что. Конечно, Господь привел вас в этот мир не ради моего спасения, не настолько я самонадеян, чтобы так думать. Но кто может постичь все Его замыслы? Вдруг там и для меня нашлось место, когда Он определял вашу участь?»
— И не вздумайте снова отказываться от жалованья кофешенка, — сварливо заявил Фильц, перекладывая бумаги на столе. — На этот раз я сам готов настоять, чтобы герр патермейстер выдал вам аванс, и прошу потратить его на должный гардероб. Младший граф Моргенштерн не может явиться в обществе со свитой, состоящей из дворника и деревенской ведьмы, нам придется сделать хотя бы попытку выдать вас за приличного человека.
— Заранее вам сочувствую, — сказал ведьмак так серьезно, что Видо не сразу заподозрил насмешку. — Боюсь, что делать из меня приличного человека в понимании вашего общества — сизифов труд. Но попробовать не откажусь и обещаю напрячь все свои способности к маскировке.
* * *
Далекий колокол ударил к вечерней молитве. Покидая допросную, Видо перекрестился и привычно зашептал слова «Милосердия Господня». В часовне лежало тело Клауса, приготовленное к погребению, так что идти туда для молитвы пока не следовало. Нельзя отпевать самоубийцу или молиться над его телом. В часовне же его разместили, чтобы Видо перед похоронами мог совершить над телом экзорцизм — предосторожность отнюдь не лишняя для того, кого погубила Та Сторона. Если бы нашлись доказательства, что Клаус действовал в помрачении рассудка, его могли бы признать невиновным в тяжелейшем грехе самоубийства, но, увы, отчаяние и утрата надежды на милость Господню таковыми обстоятельствами не являются. Напротив, они лишь утяжеляют грех, это как бросить оружие в бою с Той Стороной.
Видо вздохнул. Он боялся признаться себе, что участь Клауса пугает его куда больше обычной смерти. Смерть — лишь ступенька в объятия Господа, если ты был Ему верен и жил согласно Его заповедям. Но безумие… Это темная дорога, ведущая во тьму еще более кромешную, от которой может освободить лишь смерть, приходящая как милосердие Господне.
Он оглядел передний двор и заметил на крыльце главного здания сразу две фигуры. Капитан, стоя у перил, курил трубку, меланхолично разглядывая почти пустой двор, только караульные устроились на привычном месте. А рядом с фон Гейзелем прямо на верхней ступеньке сидел Ясенецкий и…
Видо присмотрелся и изумился. Когда ведьмак попросил выдать ему кое-что из личных вещей, хранящихся в капитуле, они с Фильцем не нашли для этого никаких препятствий. Видо полагал, что речь идет о книге или том странном устройстве из незнакомого материала, но Ясенецкий заявил, что учебник ему ни к чему, а коробочка под названием «ай-фон» требует чем-то ее заряжать, для чего нет никакой возможности. Зато забрал сумку, серебряное огниво и клубки пряжи, которые сейчас разноцветной кучей лежали у него на коленях!
— Я полагал, вы купили это для вашей бабушки! — удивленно сообщил Видо, подходя ближе. — Не подумайте дурного, в вашем занятии нет ничего предосудительного, просто оно… некоторым образом с вами не сочетается.
— Моя бабушка в качестве досуга предпочитает играть на рояле, а также в карты и «Доту», — наполовину понятно ответил ведьмак, ловко вывязывая крючком очередной ряд петель — сейчас нить в его руках была золотисто-желтой, словно сахарный леденец, но перед нею уже темнела мшисто-зеленая полоса. — Она виртуозно расписывает преферанс, а уж как она тащит катки — и тем, и другим залюбуешься! Но крючок и спицы, боюсь, она не держала в руках никогда в жизни.
— Кто же тогда вас учил? — вежливо удивился Видо. Рядом с Ясенецким стояла полупустая чашка кофе, из которой тянуло уже привычным вкусным запахом. Разве что пряностей в этом аромате Видо не заметил, кажется, кофе был чистым. — И… почему вы занимаетесь этим здесь? Не у себя, не в гостиной хотя бы… Просто… там было бы удобнее, разве нет?